– Ну, здравствуй, – сказали ей, и она слабо пискнула в ответ.
Прямо напротив неё возвышалась женщина. Была эта женщина выше, чем мужчины, каких Анна привыкла видеть. Вместе с этим женщина была хрупкая, тонкая – глядишь, вот-вот переломится. Её руки были скрещены на поясе, и Анна сразу же заметила, как длинны и худы её пальцы, оканчивающиеся желтоватыми, чуть загнутыми вниз ногтями, похожими на птичьи когти. Женщина была одета в длинное платье балахоном – кремово-сизое, оно струилось до земли, и в его подоле перепутались комья земли, чахлые листья, молодые зелёные ростки, мёртвые муравьи и совсем юные жучки. Кожа женщины, похожая на кору молоденького деревца, сияла, словно луна в полнолуние. Выше шеи женщины Анна смотреть боялась: пусть и украдкой, но заметила она страшную неправильность, и она отвращала взгляд, пока могла.
У женщины напротив неё были длинные нечёсаные волосы, перепутанные, все в листьях, колючках и диких ягодах, висящие паклями до самой земли. И на макушке её возвышались, острыми кончиками поднимаясь к небу, два больших и крепких матовых рога. Но и не это было самым страшным.
Лицо у женщины было синевато-белое, совсем неподвижное, дряблое, кожа висела складками, и в каждой складке копошились, как в кармашках, муравьи. Она смотрела прямо перед собой неподвижными белыми глазами, такими пустыми, что, казалось, она вообще ничего рассмотреть толком не может. И на ресницах её, таких длинных, что они, когда веки чуть опускались, касались нижней челюсти, с величавым спокойствием сидели яркие бабочки.
Анна сглотнула и дрожащим голоском ответила:
– З… здравствуйте… госпожа… Дароносица.
Женщина величаво повела плечами и мягко ступила вперёд. Редкие толстые ростки молодой травы под её ногой тут же увяли, и земля посерела. Небо стало тёмным над её головой, а Анне в лицо ударил отрезвляющий ледяной ветер.
– Вот ты какая, Анна, – улыбнулась Дароносица, и из-под верхней губы её поползли желтоватые, как у олютевшего волка, клыки. – А я-то всё думала, как же выглядит девочка, которая меня оскорбила, бестолковая девочка, глупая маленькая девочка, что извечна не в своё дело нос суёт, равно как и все люди.
Анна расхрабрилась и прострекотала тонким голосом:
– Простите, госпожа Дароносица, не хотела я вас прогневить! Я… я просто с Землероем дружу… и всегда с ним так, я не подумав сказала!
Ветер задул ещё сильнее. Белые глаза Дароносицы вдруг омрачились, и она шагнула к Анне ещё ближе. Трава умирала в корчах под её ногами, и от её одежды веяло могильной сыростью, словно Дароносица была облачена в саван. Закопошились неистово все бесчисленные жучки и червячки в морщинах на её безжизненном лице. Она медленно протянула к Анне свою кривую когтистую руку.
– Дружишь… что такое эта твоя дружба? Что она вообще может для тебя значить?
– Госпожа Дароносица, – вдруг отмер Землерой. – Госпожа Дароносица, позвольте…
Она развернулась и приложила когтистый бледный палец к Землероевым губам – те тут же сковало тонкой ледяной коркой, что проросла даже сквозь воротник. Анна икнула и невольно попятилась, запнулась о какую-то корягу и едва не упала. На ногах она удержалась, схватившись за полумёртвое склизкое дерево. Дароносица снова приблизилась и нависла над ней. Когтистый палец с траурной каймой приближался к её носу.
– Ну же, девочка, – мягко сказала Дароносица, – что же это значит?
– Ну… – Анна отвела взгляд от уродливого пальца и нервно переплела на груди руки, – ну… я его очень люблю… и он меня любит… мы всегда друг другу помогаем, когда мы не вместе, то думаем друг о друге, и я каждый раз, как меня увозят далеко от него, вспоминаю о нём, как он там? Не забыл ли он меня? Всё ли с ним хорошо? Мне Землерой важен, очень-очень важен, и я даже хочу, когда вырасту, здесь поселиться, чтобы каждый день к нему ходить и всегда быть вместе!
Дароносица трескуче расхохоталась. Земля под ногами Анны поседела от инея, и с жалобным свистом потрескались и осыпались тонкие древесные ветви.
– Глупая ты, девчонка, – покровительственным тоном произнесла Дароносица. – Любовь кратка, как миг, но иссушает, как жар безумного костра. Век костра недолог: пламя задувает ветер, его забрасывают землёй люди, затаптывают звери. Очень тяжело поддерживать пламя ровным и сильным. Сможешь ли ты делать это и дальше, глупая смертная девочка? Что для Землероя эта мимолётная искра, которая лишь ненадолго осветит его жизнь и тут же умрёт? Его век по сравнению с твоим – вечность. Мы все здесь – правители бессмертия, а бессмертие означает отсутствие жизни. И ты сама, наверное, знаешь, что жизнь – это движение.
– Но Землерой тоже…