Ирина росла скульптурной девочкой. У Ирины было шесть жёлтых кругляшек в комнате – они свидетельствовали о том, что Ирина отлично умеет читать стихи и решать уравнения, неподвластные обычным Аннам. У Ирины было восемь толстых веленевых листов за стеклом, которые подтверждали бесчисленными синими печатями, что Ирина ещё и умеет писать сочинения о том, насколько прекрасен и обилен родной край, который она, растущая в тёплой клетушке-квартире, никогда толком-то и не видела. У Ирины были одни пятёрки в журнале и ещё одна школа, куда она ходила, потому что её матери нравилось с томным видом окутывать голову платком и шагать под звон колоколов в часовню, а потом блаженно улыбаться молитвам, смысла которых ей было не понять. Ирина тоже покрывала голову платком, кланялась, крестилась и часто пела в хоре, пока была совсем маленькой и могла носить бесформенное одеяние, придававшее ей сходство с ангелом.
Мать Ирины любила говорить каменным холодным голосом, что Ирина похожа в этом одеянии на ангела, потому что у Ирины было такое же каменное и ничего не выражающее лицо, широкая улыбка, приклеенная к губам, и какая-то вековая печаль и усталость в глазах, как будто бы через все эти испытания ей довелось пройти уже не однажды и она давно устала искать сострадания в земных родителях.
Ирина была идеальной девочкой. У неё было одинаковое количество мальчиков и девочек среди друзей. Когда они выходили прогуляться, мать Ирины могла быть спокойной: ровно в обозначенное время вся компания появлялась на пороге и никогда не приносила лишней грязи, боли и царапин, а равно с тем – неприятных историй – в дом. Ирина никогда не получала двоек и не нарушала правила.
Ирина была скульптурно-стеклянной девочкой, растущей под стеклянным колпаком в бескрайнем мире, и она могла наблюдать за миром лишь сквозь всё искажающую призму этого стекла.
Ирина пыталась пообщаться с Анной.
А Анна бежала от Ирины, как от зачумлённой, чтобы на неё не перекинулась эта удушающая холодность, всё разрушающая в своих слишком крепких объятиях; всё замораживающая и не выпускающая, раз ей удалось схватить, ничего. И Ирина не бежала за Анной, а смиренно сидела у себя где-нибудь в уголочке и ждала, пока Анна вернётся, потому что к Ирине всегда приходили, если она была необходима.
А если Ирина не была кому-нибудь необходима, она не особенно расстраивалась: у такой скульптурно-стеклянной девочки, как она, было полным-полно увлекательных занятий: рисование, игра на пианино, пение, математика, декламирование стихов и долгие разговоры о чём-то с такими же скульптурно-стеклянными, как она, детьми – взрослыми в несоразмерных телах и с вековой усталостью в глазах.
Анна терпеть не могла Ирину – а вот теперь Ирина к ней приехала, вернее, её привезла, как невесту на смотр, высокая, тощая, угрюмого вида мать в тёмном глухом платье и представила, как будто бы Анна и Ирина встречались впервые.
– Позаботься о ней, – скомандовала мать Анны и увлекла сестру пить на кухню чай, пока та не успела передумать и убежать: а она, бывало, так делала, если неожиданно являлась, видимо, сама не до конца понимая цель своего визита и большей частью души желая этого визита избежать.
И Анна, и Ирина остались друг напротив друга, с недоумением похлопывая глазами.
Ирина была маленькая – на двенадцать лет она совсем не выглядела. Видимо, как Анне подумалось, она нарочно осталась такой крошкой и упрямо отказывалась расти, чтобы пролезать в бесформенное одеяние и без устали радовать свою мать, которой очень хотелось бы хвастаться перед всеми идеальной дочерью. У Ирины были круглые водянистые глаза и чуть припухлые щёки, и она вовсе не была белокурой, а потому, как Анна упрямо считала, на роль ангела отнюдь не подходила. У Ирины были светло-каштановые волосы, они были короткими и совсем не вились, но стояли кругом головы, обрамляя её, точно пух – головку одуванчика. У Ирины были слишком короткие пальцы с нестерпимо розовыми ногтями, и она, когда улыбалась, показывала длинный ряд мелких и чуть заострённых зубов. У них в роду у всех были такие зубы: и у самой Анны, и у её матери, и у тётки, – только у Ирины зубы не казались такими хищными. Она разговаривала тихим голосом, чуть ли не пришёптывая, и Анна не помнила, чтобы Ирина когда-то впадала в гнев. Когда её что-то не устраивало, она хмурилась, краснела, что-то бормотала и упирала руки в бока, а потом, если на неё наседали упорно, уходила в молчаливую оборону, садилась где-нибудь в уголке и начинала выдёргивать по одному собственные волосы.