– Спасибо тебе большое! – повторила она.
Анна ничего не ответила. Землерой стремительно от неё отшатнулся, вскарабкался на низко повисшую древесную ветвь и прильнул к ней всем телом. Анна могла лишь смотреть на него, надеясь получить ответ, но Землерой избегал её взора. Он смотрел на Ирину, на одну лишь Ирину, словно, кроме неё, тут и вовсе никого больше не существовало, и в его прищуренных серебристых глазах сквозила пугающим призраком холодная неприязнь.
Ирина натешилась только к вечеру. Всё это время Землерой просидел на дереве, плотно вцепившись в ветку и словно слившись с нею, и всё это время Анна взглядом умоляла его спуститься. Уходя, она ободряюще кивнула Землерою на прощание, но он не спрыгнул наземь и после этого.
– Ребята, – Ирина ласково осмотрела весь свой гигантский выводок: нескольких крольчат, птиц и целый рой бабочек, – дальше вам со мной нельзя.
Она потрепала по загривкам крольчат, взъерошила птичьи перья, и её свита как будто поняла её. На опушке Анна, Ирина и звери с насекомыми расстались, и каждый двинулся своей дорогой. Девочки отправились домой, где мрачно распивали чай, как ненавидящие друг друга дипломаты, их матери, а лесное население рассыпалось на группки, поодиночке потянулось туда, откуда вышло. И только съёжившийся, настороженный Землерой висел на древесной плети. Серебристо-серые глаза Землероя недобро, ревниво даже, мерцали.
Ещё не успело стемнеть, и даже не выступили на небе багровые закатные разводы, как Анна вернулась. Она прибежала, сияющая, так, словно бы бесконечный бег из одного конца города в другой её не утомил, и встала под деревом, подняв голову.
– Землерой! – позвала она. – Землерой! Я же знаю, что ты там! Спускайся!
Землерой молча сверлил её холодным взором.
– Если тебе Ира не понравилась, так её тут больше нет, – Анна увещевала его, словно ребёнка, – и она уже не придёт, не волнуйся. Я её матери сплавила, они там сейчас сидят и своими глупостями занимаются: всем доказывают, какие они правильные и хорошие. Ну, словом, у них там обычные для них дела, и, что всего хуже, моя мама с ними. А я к тебе сразу рванула, пока никто не заметил.
Землерой лишь крепче обхватил ветку обеими руками. Тёмная туча наползла на его лицо.
– Не следовало тебе с ней сюда приходить, – тихо сказал он мрачным голосом. Казалось, будто глубокий, раздражённый, неприветливый старик бормочет теперь его устами. – Не приводи её сюда никогда больше.
Анна яростно притопнула ногой.
– Да ты чего? Можешь мне объяснить?
Землерой тяжело вздохнул.
– Чужая она для этого леса. Таким сюда путь заказан. Все наши порядки против этого.
– Я тебя не слышу, когда ты там высоко-высоко что-то бубнишь себе под нос, – решительно сказала Анна. – Что тебе не понравилось? Все животные к ней так и льнули… я своими глазами видела!
Землерой снова издал тяжелейший вздох. Медленно, словно бы ни капли прежней сноровки не осталось у него, он разжал руки, расплёл ноги и свалился с ветки на землю. Землерой неуклюжим мешком приземлился у основания дерева и так там и замер. Он даже не потрудился сесть удобнее, как сидели обычно люди, и казалось, что его это нисколько не стесняет.
Анна приблизилась к нему по-крабьи, боком, и склонилась вперёд, упираясь руками в колени.
– Землерой, – по слогам протянула она. – Что тебе опять не по нутру?
– Чужая она, – упорно повторил Землерой, – таким, как она, не место в лесу, где столько духов живёт.
– Да почему?!
Землерой отвёл взгляд. Долго-долго его грустные серебристо-серые глаза, светящиеся, как бриллианты в ожерелье богатой наследницы, смотрели в никуда. А потом он мигнул, встряхнул головой и повернулся к Анне. Вековая горечь не исчезла из его взора.
– Анна, – тихо сказал он и умолк, выдерживая долгую паузу. – Анна, ты ведь знаешь, с кем ты водишься?
– С духом, – непосредственно ответила Анна, – ты так и представился.
– И ты ведь знаешь… почему… кто мы такие, верно? – Землерой всё не переводил на неё взора, словно сил на это ему не хватало. – Понимаешь? Хотя бы… капельку?
Анна только кивнула.
– Ну… и чего же тогда спрашиваешь? – Землерой упёрся локтем в согнутое колено и отвернулся к дереву. Другая рука его поглаживала, пощипывала мох. – Все мы, духи, не просто так взялись… не были мы сотворены по изначальному замыслу. Все мы, духи… как я госпоже Дароносице тогда и сказал… все мы – великие грешники. Люди во многом повинны, но наша вина тяжелее, и сотней людских жизней, прожитых одна вслед за другой, её не искупить.