И Анна долго околачивалась у высокого деревянного порога и испуганным тонким голоском молила деда выйти, а он отказывался, отворачивался, даже еду, что ему носили, не принимал, и это ещё серьёзнее злило бабушку. Наконец, она всё-таки преодолевала невидимый таинственный барьер, что отделял дедово царство от её владений, сама приходила к порогу и прогоняла Анну с глаз долой, и они с дедом долго о чём-то разговаривали, бывало, что и ссорились во весь голос. Потом дед всё-таки поддавался на бабушкины речи и из сарая выходил, но на её требования демонтировать лежанку никак не отвечал: знал, что и года не пройдёт, как эта лежанка ему опять потребуется.
Теперь в сарае жил ещё и отец Анны, когда они с матерью бывали в ссоре (а такое год от году чаще случалось), так что лежанок стало две. Анна попросила однажды себе такую же лежанку, третью, но отец и дед сильно на неё разгневались, пригрозили выгнать, так что Анна больше с ними об этом не заговаривала.
Готовились все к летним торжествам, и август вовсю властвовал над полями, кинотеатрами, асфальтированными дорогами и маленькими огородами. Дед Анны, уж на что вторую неделю из сарая не выходил, а и то празднике прослышал: с соседом переговорил, который всё от жены к любимой девушке бегал и определиться не мог.
– Вот, сразу молодость вспоминается, – размеренно говорил дед, очищая от жёсткой кожицы тонкую гибкую палку, – когда я чуть старше твоего, Анна, был, у нас и не такие пляски устраивали в лесу.
– Да и при мне ещё это было, – встрял отец. Он сидел к Анне спиной, за большим высоким столом, и размеренно обстругивал что-то: только длинные кудряшки стружки сыпались на земляной пол. – Перестали эти праздники греметь, как власть сменилась… но тогда никому до смеху не было.
– Уж не говори, что никому, – осадил его дед, – в любую пору были те, кто над чужим несчастьем горазд посмеяться и на чужом горе свою радость вырастить.
– Да теперь всё меняется, – задумчиво произнёс отец и надолго примолк.
Анна задумчиво перебирала края своей юбки: так истрепались они, извечно за колючки и острые края веток цепляясь, что теперь их как будто бахрома увенчивала.
– Эй, – тихо сказала она, – дедушка, а, дедушка…
– Чего тебе?
– А как вы праздники те в лесу справляли?
Хоть и не видела Анна стариковского лица, по голосу его, враз смягчившемуся, тише ставшему и глуше, чувствовалось, что он улыбается.
– О, спросила… – протянул дед почти что мечтательно. – Если б был я писателем, сколько историй вышло бы у меня из-под пера… да все правдивые, не эти ваши нынешние сказочки, где всё не так, как в жизни бывает. Жизнь уж всяко поинтереснее этих ваших вывертов да свистоплясок с бубнами, но молодёжи… молодёжи всегда подавай чего поярче, погромче, позвончее… и мы такого же желали, когда были вашего возраста. Девчонки, мальчишки, юноши да девушки… и взрослые в лес ходили, ведь как же не гульнуть после тяжких трудов? Давным-давно у нас здесь село было, я же тебе уже сказывал, и мы в селе работали, как волы не пашут. Особенно лето и весна были пора тяжкая: там сеять, тут – полоть, там – поливать, удобрять, не знаешь, как и до сбора урожая дожить. А в конце лета, когда уже начинают поля убирать, ох как разгуливается сердце! Зима пусть пора тяжёлая, грустная, да всё не такая хлопотная, как тёплые времена. Сидишь себе, всё оборудование чинишь, варенье банками открываешь – не надо бежать спозаранку на поле и потом весь день спины не разгибать. Для нас августовское веселье – самая та пора была. Мы к ней загодя готовились, готовились, по минуточке урывая: девки костюмы шили, парни за девками бегали, чтоб танцевать с кем было. А уж если девка ему и костюм соглашалась справить, так большего счастья не было для парня. Но многим из нас, вот как и мне, к примеру, одёжку сёстры да матери шили. У меня сестра была, Климка полуслепая, не знаешь ты её, да и отец твой не знает: умерла она рано, болезнь подхватила, – так Климка была золотая мастерица, все её нахваливали. На полях она не работала, слаба была, но почти всех у нас на селе она обшивала, а тогда, когда я молодым был, и село большое было, не то, что нынче, хоть и городом зовётся. Каждое лето мы гулять в середине августа выбирались, на весь год запоминали. Костры раскладывали, жгли от полудня до самой полночи, и костры эти далеко видно было, до самого неба они доходили, ласкали его, подсвечивали, и казалось, что огненные олени под самыми тучами куда-то несутся! Складывали мы около этих костров брёвна, и на них самые талантливые, кому бог музыкальный инструмент со слухом послал, тарабанили кто что горазд. Сейчас думаю: ой и бесовскую какофонию мы разводили! – а тогда думали, мы как оркестр всамделишный играем, и сердце от счастья из груди рвалось…