Дед ненадолго примолк. Отложив оголённый прут в сторону, он подпёр голову рукой и промолвил:
– Вот это были времена. Как старый становишься, всё, что в молодости было, радостным и прекрасным кажется. Да только на всю жизнь я один случай запомнил, какой у нас все старики и доныне помнят: у нас парнишка в дерево обратился.
– В дерево?! – ахнула Анна и даже подскочила на месте. – Да разве же такое бывает?
– Нам вот тоже не поверили, – вздохнул дед, – понагнали милицию, они по лесу с собаками бегали, проверяли каждый куст, каждого, кто на том празднике веселился, и всё село на уши поставили. Мне тогда четырнадцать лет было, и ходил на праздник я с братьями: одному двадцать, другому двадцать один было, и вот их таскали за уши, всё не оставляли в покое, мол, сознавайся, не ты ли убил Свистуна и тело его спрятал, не видал ли, как кто его убил, или, может, помогал ты в этом? Или жертвой был тоже, да сбежал? – старик ненадолго умолк. – Не нашли никого все эти следователи да сыщики, и немудрено оно. Нет тела – и дела нет, как говорится. Как они тело отыскали бы, если и не было никакого тела, если не убивал никто Свистуна, не похищал, не прятал? У нас на глазах обратился он в крепкое дерево, и после того мы четыре года в лесу не гудели.
– А кто его… так? За что? – шёпотом спросила Анна, хоть и без слов дедушки она знала ответ.
– Помнишь, ты мне о духах рассказывала? Ты ещё в начальную школу ходила? – поинтересовался дед, и Анна кивнула.
– Конечно, помню! Это давно было, но у меня с памятью всё в порядке!
– Оно и хорошо, – усмехнулся дедушка и почесал в затылке. – Ну так и я в них верю, и не только из-за бабки Марии, а и из-за Свистуна, что, считай, у нас с братьями на глазах в дерево обратился. А кто б это сделать смог, если не сила нечистая? У кого ещё на такое хватит ума и безжалостности? Хоть и Свистун, скажу я честно, крепко провинился.
К нам на праздник девица забрела. Была она высокая, да сама тощая, особенно в талии, что тростинка – вот-вот переломится. Но плясала она заправски, лучшим нашим плясуньям фору дала, они и стали от зависти локти покусывать. А Свистун был парень хороший, да безголовый, да повлиять на него было легко. Вился он за одной из наших работниц, больно красива она была, да с червоточинкой: завистливая, гордая, и никому, кто лучше неё хоть в чём-то был, она этого не прощала. И Свистун вдруг подумал (молодой да глупый): если она, она сама увидит, как эту танцовщицу кто обтанцует, удовлетворится её сердце, проникнется она благодарностью… Он ей и пояс свой подарил, дорогой, красивый пояс, на том самом празднике, а она взяла, потому как шитьё ей приглянулось. Ну, и подумал он: уже почти моя, девица мечты моей! И совсем у него голову туманом заволокло.
Отговаривали Свистуна. Просили не вмешиваться. Нехорошее дело, говорили ему, он задумал: пусть девица и не местная, и странная, а всё же она тут сейчас танцует, ни слова плохого никому не сказала, ни полдела плохого никому не сделала.
Да Свистун всё на своём стоял. И досвистелся, как понимаешь.
Подошёл он к этой девице, стал кругом неё козла отплясывать. Она взяла да и приняла его руку, и он в самый центр нашей полянки её повёл, чтобы все, а особливо – та девушка лютая, – видели, что он с ней сейчас танцевать станет. И завертелись они, закружились, что из-под ног чуть ли только искры не летят! Никогда мы ничего похожего в жизни своей не видали; и до этого, и после этого я на куче таких праздников побывал, лишь, как тридцатник стукнул, перестал на них ходить, но и близко ничего подобного не случалось больше. И она танцует легко, словно порхает, как будто за спиной у неё – крылья, да мы того не видим. И он рядом с нею – такой же проворный, даром что человек, но задыхается, и глаза у него уже не так ярко сияют.
Все мы на них смотрели. Ничто нас не интересовало более их пляски. Только музыканты знай себе гремят да свиристят, а эти и без мелодии танцуют, и девица всё смеётся, словно ей это нипочём. Да наш парень, Свистун, остановиться бы ему, понять бы, что не с простой девушкой он пляшет – да куда там ему! Та работница на него во все глаза смотрела, и не мог он более времени терять.
Танцевали они, как сумасшедшие, и даже музыканты им подыгрывать устали. В тишине они на одно из брёвен взлетели, у самого костра ритм свой оттарабанивали. Свистун уж еле дышит, даром что из всех наших плясунов он самый крепкий был да выносливый, а девица только и хохочет – ну правда ничем её не возьмёшь!
И тут Свистун понял: не сейчас, так никогда он её не перетанцует. Взял он её за талию, вроде как бы приподнять хотел, да только совсем не это на уме у него было. Провертел он девицу кругом себя, с бревна спрыгнул – и головой её в кустарник!