– Эх, что тут началось… Девки визжат, парни сквернословят, все руками машут, ищут эту нечисть, к Свистуну бежит кое-кто… а нечисть та исчезла, и Свистун стоит не Свистун, а дерево. Первой его работница та пощупала. Провела она пальчиком своим маленьким по его коре, как стали её глаза бессмысленными, и завопила она: «А, Свистун наш стал дерево!» – и кинулась от дерева прочь. Мы все в ту ночь бежали, как сумасшедшие, чуть ли не затаптывали друг друга, и боялись и хотели мы за плечо посмотреть: не кажется ли всё это нам? Да никто не осмелился вернуться. Ветер дикий поднялся, деревья затрещали, застонали, что смертельно больные, и ни с того ни с сего град как начал лупцевать нас по спинам да по плечам!.. И долго бежали мы, не останавливаясь, до самых дверей своих домов, заперлись мы там и дрожали, и никто из нас не уснул не только в ту страшную, первую, да и во вторую ночь тоже.
– Да, – глубокомысленно протянул отец Анны, – помню, сказывал ты мне об этом, когда я ещё меньше, чем она, был.
– Ну, а потом милиция разбираться стала. Она, вишь ли, не верит в то, что у нас в лесу и вправду нечистых – хоть ртом хлебай. Всё ей докажи, покажи, мол, где труп лежит. Все верили они, что у нас тут труп, а мы просто не сознаемся. Пару лет они нас мучили, никак не отставали, что пиявки к нам присосались. Ну а потом всё как-то само собой заглохло: поймали какого-то беглого на границе села нашего, посадили вроде как за то, что он нашего Свистуна убил, а где спрятал, не сказал, и мы опять на праздники ходить стали, но не на ту поляну.
– Да-а, – подытожил отец Анны глубокомысленным тоном, – на ту поляну здравомыслящий человек ни за какие коврижки не пошёл бы!
– Ну, один-то пошёл, – вдруг перебил его дед. – Пошёл… через двадцать лет после того, как Свистуна искать прекратили, пошёл на эту поляну человек со здоровущим топором и с чернильным сердцем. Сказал этот человек, мол, не верит он в наши рассказы, не захотел он не трогать нашего Свистуна, нарочно к нему пришёл и срубил под самый корешок то несчастное дерево.
Анна охнула и закрыла лицо руками. Дед всё задумчиво глядел в пустоту.
– Да-да, – протянул он таким же тоном, как и отец, – всякое в жизни случается, и вроде бы уже привыкаешь ко всему, только к подлости никак приспособиться не можешь. А подлость часто встречается, ох, часто же она нас окружает, набрасывается со спины и когтями рвёт, когда уже отворачиваешься и ничего дурного в мыслях не держишь!
Мы того парня отговаривали, да напрасно. Не местный он был, да вообще не деревенский: из города примчался, напичкали его там от пят до темени всякими россказнями, мол, даже то, что собственными глазами видишь, не всегда правда. И он лишь посмеялся над нами, колхозом обозвал и пошёл прямёхонько на ту полянку. Как он потом нам сказывал, долго не поддавался наш Свистун. Раз за разом входило лезвие в ствол, сок брызгал во все стороны, щепки летели – да стояло дерево, потому что жить хотело! И, когда он вернулся из лесу, это несчастное брёвнышко гладко оструганное за собой по земле волоча, видели мы все на коре прозрачные белые следы – слёзы то были, чистейшие слёзы… немые и отчаянные.
Анна неловко сплетала и расплетала пальцы.
– Ох, навалились мы на него тогда всем скопом, – продолжил дед, – повалили мы его на землю да били, что сил было. Не знаю, как он и ушёл от нас, озверевших да обезумевших. Он до самого своего дома бежал, не оборачивался, внутри заперся, а ночью тихонечко уехал к себе в город обратно, да больше не видали мы его и не слыхали о нём ни словечка. Дерево так и осталось на поляне лежать – гладко оструганное брёвнышко со следами слёз.
Мы долго кругом него стояли, понять не могли, что нам теперь делать. Наконец, решились и пошли на самое мерзкое в мире дело – на могилу к родителям Свистуна полезли, чтоб с ними его положить, как они бы хотели и как он бы хотел. Мы его неглубоко закопали, не осмелились могилу по всем правилам рыть: да и ведь дерево же, так вгрызаться в почву, как с гробом, не надо. Постояли мы над его холмиком, попрощались с ним да с кладбища потихоньку и улепетнули. Если б сторож нас заметил – крепко бы нам досталось!
Дед медленно обернулся к Анне, и вдруг опустилась на её плечо его тяжёлая сильная рука.
– Слушай меня хорошенько да запоминай, – сказал он, – я тебе уже сказывал, что в лесу нашем кого только ни водится, что ни происходит чудного и непонятного. Особливо на праздниках нечистые любят пошалить; уж озорные они, ничего с ними не поделаешь! И ты, Анна, обещай, что, ежели пойдёшь, выпячиваться не станешь. У нас в лесу и в дерево, как Свистун, можно превратиться, и с ума спятить, как та работница, которой он глазки всё строил, бедолага… У нас в лесу ушки всегда должны быть на макушке… и пояса, что ни случилось бы, нельзя снимать.