Сомкнёшь глаза – Анне двенадцать. Ещё на пороге детства и юности, ещё многого не знает, ещё о многом хочет узнать.
Открываешь глаза – Анне шестнадцать. Порог давно пересечён, совсем скоро – иные препятствия, во взрослую жизнь вводящие; а в груди полным-полно надежд, и в голове – густой-густой розовый туман, смесь веры и надежды на что-то неуловимое, лёгкое, как плывущее по небу облачко.
Много времени прошло, и за это время в жизни Анны многое сменилось. Мария всё о себе не подавала вестей, но отец и дед неожиданно повеселели и реже стали прятаться в своём стратегически важном сарае от неизменно грустной и раздражённой матери. Тётка с именем, которое ей ни капельки не подходило, после того шумного лета к ним ни разу не приехала и Ирину не пустила. Судя по тому, что Анне удавалось узнать о сестре, та оставалась послушной скульптурной девочкой без грамма жизни в сердце и исправно радовала мать. И Ирина даже удивила их всех, когда неожиданно перескочила через целых два класса и окончила школу раньше, чем полагалось. Мать Анны потом долго жаловалась, восклицала, что ей нужна другая дочь, такая, как Ирина, а не бестолковая отшельница, только и знающая, что бегать по лесам, и рыдала в подушку от зависти, пока не заметила, что одна из их соседок ходит точно в таком же платье. Теперь мать Анны рыдала, что в маленьком магазине этого маленького города продают одинаково уродливые вещи, и клялась, что ни в жизнь больше не приедет сюда отдыхать летом – однако каждый раз, как Анна подходила к ней с переполненными слезами глазами и умоляюще складывала руки на груди, оттаивала. Конечно же: каким разочарованием ни была бы для неё единственная дочка, как же могла она отказать?
– Без сомнений, – стала она заводить хитрую песню, когда Анне исполнилось пятнадцать, – у тебя там ухажёр.
– Нет никакого ухажёра, – бурчала Анна и закрывала пылающие уши ладонями: слишком уж неловкую тему поднимала мать.
А мать не отставала: всё чаще и чаще звучали требования: «Ну познакомь нас с ним! Кто он? Сколько ему лет?» А когда пришёл переменчивый май и Анна отметила шестнадцатый день рождения, мать стала озабоченно качать головой и бормотать:
– Вот бы ничего не вышло… будь с ним поосторожнее! Парни – они ведь такие…
Анна, не дослушав её, бежала прочь, и неважно ей было даже, куда. Бежала она к кинотеатру или к старому колодцу на северной окраине городка, какими-то таинственными путями всё же она оказывалась у старинного дерева Землероя, и Землерой спрыгивал откуда-то из шумящей лесной кроны, или выступал из-за неохватного ствола, как всегда, внимательно рассматривая её большими серебристо-серыми глазами.
– Пришла, наконец, – он любил подчёркивать этим насмешливым «наконец» её незапланированные, но серьёзные, с его точки зрения, опоздания.
Землерой за эти годы тоже немало изменился. Менялся он постепенно. Если бы Анна проводила с ним каждый день, она и не обратила бы внимания на то, что он подрос, что по-прежнему похож на её ровесника, лишь годом или двумя старше, что никто не назовёт его теперь мальчиком – только юношей. Но Анна встречала его лишь на зимних каникулах и на летних, поэтому она-то удивлялась каждый раз, что Землерой вытягивается и мужает. Однажды, когда стоял трескучий январский мороз, а ей было пятнадцать, она не вытерпела и спросила у Землероя:
– Почему ты меняешься, почему старше становишься? Что для тебя, духа, годы, что мы знакомы?
– По своей воле меняюсь, – ответил Землерой, – желание у меня есть такое, Анна: всегда быть с тобой примерно одного по людским меркам возраста.
– Да зачем тебе это?
– Да затем, чтобы ты потом мне не жаловалась, что ты старо выглядишь или что тебе со мной, мелким таким мальчишкой, играть неудобно: вдруг кто увидит и старшей сестричкой задразнит, да и самой неудобно, – философским тоном ответил Землерой, и Анна лишь рот от изумления приоткрыла. – За челюстями следи, – прибавил он, – не напускай холода: заболеешь.
Анна послушно закрыла рот и с несколько мгновений натужно пыхтела, переваривая всё им сказанное. Затем она подняла голову и спросила каверзным голосом:
– Землерой, а, Землерой!
– Чего тебе?
– А вот когда я совсем старая стану и у меня руки-ноги гнуться перестанут, ты тоже стариком обернёшься? – лукаво спросила она.
Землерой отломил от сухой ветки насквозь промёрзший мёртвый лист и стал его облизывать, словно леденец, сунув себе в воротник. Анна упрямо таскала ему шапки и шарфы и кутала его, чтобы не мёрз он, но Землерой отмахивался. «Нас, духов, таким не согреешь», – важно заявлял он и все шапки и шарфы возвращал Анне с требованием надевать при каждом походе в лес зимой, чтобы никакая простуда не подкралась к ней и не захватила в плен.