– Ну а почему бы и не обернуться, – задумчиво сказал Землерой, – стариком, если подумать, я в жизни ещё не перекидывался.
– У стариков, чтоб ты знал, – с мрачным торжеством заявила ему Анна, – ни одна косточка без стона не работает! Всё тело болит и жалуется, отдыха и тепла просит… как лес зимой. Старость для человека – что январь для вашей чащобы.
Землерой посмотрел на неё грустными мерцающими глазами и ничего не сказал.
– Как же ты будешь бегать и за деревом ухаживать? – продолжала выспрашивать Анна. – Старики, знаешь ли, обычно во весь опор не скачут!
– А я и не состарюсь, – спокойно ответил Землерой, – это ведь просто личина, маска такая. Захочу – быстрее любого вашего бегуна поскачу!
– Да уж это-то я знаю, – пробурчала Анна. Ненадолго примолкнув, она следила, как Землерой обсасывает льдинку. – Землерой, а, Землерой! – снова позвала она.
– Чего опять?
– А я вот тут подумала… – Анна неловко соединила пальцы в замочек и медленно, вытянув губы трубочкой, выдохнула. В воздухе повисло тонкое морозное облачко. – Землерой… ты ведь говорил, что ты не совсем дух… что ты тоже когда-нибудь состаришься и умрёшь…
– Про «состарюсь» я не говорил, – всё так же рассудительно подметил Землерой, словно бы сейчас они о самых обычных на свете вещах разговаривали, – у нас всё не так, как у вас, у людей, устроено, у духов лесных иные порядки. Я, когда мой срок подойдёт, пеплом по ветру развеюсь, как тот, что в маленькую танцовщицу влюбился, я тебе о ней уже рассказывал… а до той поры, чтобы лесу польза от меня какая поступала, я буду таким же резвым и сил исполненным, что и в первые годы, которые тут провёл. Не знать мне ни болезни, ни усталости – это всё человеческий удел.
Анна протянула к нему руку и аккуратно дотронулась до плеча. Землерой недовольно завозился на своём суку, но не отодвинулся, даже не попытался.
– Слушай, – тихо сказала Анна, – а ты помнишь, какие они были – твои первые годы?
Землерой долго смотрел в небо, чуть прищурившись. Небо было чистое, ясное, ярко-голубое, только куда бледнее, чем летом, и солнце не просматривалось чётко: туманным жёлтым кругом висело невысоко над горизонтом, и широкие светлые лучи его не грели, а лишь освещали примолкшую округу, подчёркивая резкие скаты снеговых сугробов и сосульки, что на ветках повисли после недавней оттепели. Анна её пропустила: приехала она за пару дней до того, как пришла пора Новый год отмечать, а за сутки-двое до этого снег сходил с земли, превращался в талую воду, и дороги так размывало, что вставали не только легковые машины, а даже и те, что потяжелее да помощнее. Насилу Анна с родителями пробились к дедушке, и весь последующий день мужчины потом отмывали дверцы, капот и багажник, ругались, встряхивали замерзающими красными руками и даже стенающей матери Анны не боялись: как-то раз так её отругали, что она после неделю и три дня дулась и носу на мужскую половину не совала, даже Анну туда не откомандировывала, хотя Анна и без её позволения и просьб ходила. Всё лучше, чем материны жалобы и упрёки выслушивать, было с отцом и дедом сидеть: у них в запасе было столько интересных историй, что уши онемели бы слушать с вниманием, и столько поручений, что руки устали бы делать, а ноги – бегать.
Землерой проследил взором за чёрным треугольничком, скользнувшим по небу: то быстрая крохотная птичка перелетела к своему гнезду и торопливо в него забилась, распуская перья, готовая пережидать холода.
– Землерой, – напомнила о себе Анна.
Он тяжело вздохнул.
– Не помню, – и в глазах его вдруг установилось стеклянное спокойствие, – как ни стараюсь, ничего не могу припомнить. Тут знаешь в чём дело, Анна… я в этом лесу всю жизнь свою живу: нельзя мне отсюда выходить. Я одну и ту же работу делаю; новое узнаю каждый день, правда, да ведь не веду я дневников, и по прошествии времени… особенно если времени много утекло… все эти воспоминания слипаются, словно бы в огромный снежный ком, и начинает мне казаться, будто я всегда это умел, хоть и помню, как этому научился. И кажется мне, что и духов всех я с рождения знаю, хотя на самом-то деле меня Древоборица с ними знакомила, как я в возраст входил…
– Что ещё за Древоборица? – заинтересованно вскинула бровь Анна.
В голосе Землероя послышалось искреннее уважение:
– Древоборица – это всего древа мать. Она и над корнями, и над стволом, и над листиками главная – ничего без её ведома не делается. Говаривают, что раньше, когда это дерево совсем молоденьким было, не выше тебя росточком, и тоненькое, а лес только начинал зарождаться, Древоборица тут единственная была, изначально в стволе обитала. Уж потом всех остальных сюда притянуло, и все признали, что она за главную будет, потому что она всё всегда по справедливости судила и никогда никого не обидела сама, да другим в обиду не дала. Если бы не госпожа Древоборица, давно бы мне уже мёртвым младенцем быть, с тех пор как мать моя в воду кинулась; да ведь это она уговорила остальных меня придержать. Много кто против этого был, много кто просил меня не оставлять да убить, чтобы не мучился, да госпожа Древоборица с деревом пошепталась, и оно приняло меня, и я частью этого леса стал. А если бы не поговорили они с деревом тогда… – Землерой задумчиво хмыкнул, – кто знает, может быть, и не было бы сейчас никакого духа по имени Землерой, и не сидела бы ты сейчас здесь. Совсем недавно рассказала она мне, наконец, полностью о том, что в ночь моего второго рожденья произошло. Сказала, мол, вырос я и изменился немало.