Отец схватился за голову.
– Мария, ну совсем ума не набралась, – пробормотал он, – а вроде бы уже взрослая женщина…
Анна только рот раскрыла.
– Так вы… о нашей Маше, что ли? – ахнула она. – Которая… сестра… которая…
– А у тебя другие сёстры-Маши есть, что ли? – фыркнул дед. – Конечно, о нашей Машке, не о чужих, мы о чужих языки не чешем, не женщины.
– Мария, – отец вынул изо рта сигарету и задумчиво стал сбивать пепел с кончика, – от радости последние мозги отшибло.
– Да что она такого сделала-то?
Анна никогда не думала, что Мария отличается умом. Марию все считали глупой, от собственных родителей начиная и врагами оканчивая (хотя врагов, кроме мачехи, у неё, кажется, и не было вовсе: да разве и найдутся они у такой безобидной девицы?). Мария никогда не блистала ни находчивостью, ни остроумием, и соображала она так медленно, что скорее утка высидела бы яйцо, чем её ленивый мозг осенила бы какая-нибудь идея – вот так думала о сестре Анна и не стыдилась, потому что так думали все. Даже отец никогда Марию ни за что не хвалил – а если и хвалил, то давным-давно, пока Анна ещё не родилась или когда она была совсем маленькая и ничего не понимала (да и то – пока не видела жена). И вот тут Мария, давно уже сбежавшая, «комнатку» нашедшая, неожиданно связалась с семьёй. Вынырнула, как рыбка из мутного пруда.
Анну это нисколько не радовало.
– Мария, – отец поднял на неё засветившиеся глаза, – совсем по-взрослому в жизни устроилась. Она со мной-то и с дедом всегда связывалась, мы знали, что к этому всё и идёт…
– Да всё же такие вести получать всегда неожиданно, – поддержал его старик и зашёлся низким хриплым кашлем, похожим на смех.
Анна отчаянно крутила головой и отказывалась от очевидного.
– Так что она натворила-то?
– Не принижай сестру! – вдруг повысил голос отец, и Анна даже села на корточки там, где стояла, от изумления.
Дед ещё мог прикрикнуть, урезонить её, потому что он её никогда не баловал, а вот отец не смел. Всегда за ним следила вездесущая мать, она всё видела, всё слышала и никому не позволяла ни слова плохого Анне сказать – сама же не только говорила, да и кричала, и, бывало, шлёпала Анну и за уши её драла – тут в зависимости от настроения, а настроение у неё менялось часто, только успевай подстраиваться.
– Мария, – каким-то благоговейным тоном объявил отец, – замуж выходит. Последнюю неделю перед свадьбой она тут решила провести, и вот звонит теперь…
– Чтоб она сюда приехала?! – взревела за окном мать и, судя по треску и звону, что-то от души грохнула о пол. – Ни в жизнь не позволю!
Телефон на стене всё продолжал содрогаться от треска. Отец перевёл на Анну тусклый взгляд и вздохнул, пожимая плечами.
– Нет, ну видишь, что за женщина это такая – твоя мать? – полушёпотом спросил он. – Что раньше моей Машке житья не давала, так и сейчас не даёт. Ну что плохого, если она к нам в гости приедет? Ведь ты её сколько лет не видела, солнышко! – чуть обернувшись и вытянув шею, заголосил он в сторону окна.
Из-за подоконника послышалось глухое ворчание, низкое и злое, как у тигра, вцепившегося в лакомый кусок мяса.
– Ни – за – что!
И в подтверждение серьёзности своих слов мать Анны опять что-то разбила. Дед тяжело вздохнул и покачал головой.
– Сколько же посуды покупать-то придётся, а, – проворчал он и потёр лоб широкой ладонью. – Анна, вот сходила бы ты к ней, поговорила бы с ней по душам, что ли… вы же обе женщины, да ещё и мать с дочерью, может, тебя-то она и выслушает… да и неохота мне, чтобы мою да бабки покойной посуду тут расколотили по такому пустячному поводу.
Анна с опаской поглядела в сторону окна. Никого мать не слушала, если ей что в голову взбредало, и за идею могла ударить и оскорбить хоть дочь, хоть первого министра: не знала она в своей ярости удержу. Анна обхватила себя за плечи и пробормотала:
– Вот уж нет, не пойду я туда.
– Анна! – одновременно взмолились оба мужчины.
Телефон трескуче вопил со стены, а мать Анны выла и требовала:
– Да возьмите уже кто-нибудь клятую трубку! Слышать это не могу!
– Если её не успокоить, она всю посуду переколотит, – пожаловался дед, – вот же страшная женщина, а! Покойная бабка тоже была не робкого десятка, но чтобы такое чудить – такого я с нею никогда прежде не видывал. Ох, и выбрал же ты себе жёнушку, сын, ох, и жару она там подпускает…
Анна грустно взглянула на свою разомкнутую ладонь. Лежал в ладони, скукожившись, хрупкий маленький василёк: его ей подарил Землерой, когда они у самой границы леса расстались. Василёк не должен был увянуть, не говорил о таком Землерой; василёк должен был жить и радовать её бодрым сиянием, и он совсем не казался поникшим, пока не услышала она (а вместе с ней – цветок) дикие вопли рассерженной матери и нескончаемый трезвон старого стационарного телефона.