– Ладно уж, – буркнула Анна и поднялась с корточек, – только вы мне за это два эскимо должны, ясно?
– С чего два? – проницательно подняв брови, осведомился дед.
Отец с готовностью согласился:
– Хоть десять!
– Десять не надо, – отмахнулась Анна, – столько не влезет… я туда сейчас зайду, – она поставила ногу на ступеньку и обернулась к мужчинам. Те смотрели на неё с искренней преданностью и каким-то животным страхом в глазах. – Вот смотрите, – Анна сглотнула, – зайду я туда, а ежели не выйду, это на вашей совести повиснет, понятно?
Дед и отец с готовностью кивнули: и не на такое они согласились бы, чтобы Анна всё-таки успокоила мать и сняла, наконец, противно визжащую трубку старого телефона.
Анна распахнула дверь и вошла в кухню. Мать её сидела, обессиленно обмякнув, почти повиснув, на невысоком старинном стульчике, который ещё покойная бабка выбрала на базаре. Лицо у матери было красное и опухшее, на лбу у неё лежало скомканное белое полотенце, а кругом ног веером разлетелись осколки перебитых тарелок и даже две ручки, отвалившиеся от кружек. В углах валялись даже цельные керамические черепки, а под столом виднелись остатки горшка из-под цветов и сами эти цветы вместе с комьями земли. Анна крепче сжала свой василёк в ладони и боком прокралась к трезвонящему телефону. Мухи вились над матерью Анны, нагло намереваясь усесться ей на лицо, и она сгоняла мух ленивыми движениями полотенца.
Анна протянула руку к блестящей чёрной трубке.
Мать тут же выпучила обезумевшие глаза и выпрямилась. Полотенце свалилось у неё со лба.
– Даже не вздумай брать, – сипло прорычала она.
Анна сомкнула пальцы на тёплой трубке. Мать попробовала привстать со стула, но ноги её подкосились, и она шумно рухнула обратно, спугнув стайку мух, которая обсиживала черепки по углам и цветы под столом.
– Анна!
– Да ладно тебе, мам, – фыркнула Анна и взяла трубку в руки, – ничего плохого не случится. Это же просто наша Машка, чего ты так завелась?
– Какая она тебе «наша»? – сурово гаркнула мать. – Ты где видела «нашу»? Это твоего отца бестолкового Машка, а мы к ней…
– Ну, раз я – папина дочка, а ты – папина жена, стало быть, это и наша Машка, и что ж теперь нам ещё делать, коли не жить с этим? – повела плечами Анна и приветливо сказала в динамики: – Алло?
В уши ей тут же прорвался взволнованный, хриплый, высокий женский голос. Лишь прислушавшись с пару мгновений, убедилась Анна, что этот голос – и впрямь голос Марии, коровки-Марии, которую она дразнила, которую пыталась с помощью духов лесных сосватать и которая замуж ухитрилась сама выйти – всего-то неделя до церемонии оставалась.
– Ух ты! – тут же заголосила Мария. За годы, что она в «комнатке» провела, поувереннее она стала: не мямлила и не задыхалась, и каждое слово было слышно отчётливо. – Неужто Анна? Анна? Правда ли ты?
– Ну, я, – Анна неловко заправила за ухо прядь волос.
Мать сидела на старинном стуле, привалившись к холодной стене позади, и буравила её кровожадным безумным взглядом. Казалось, она готова, поднявшись, швырнуть в голову Анне первый же попавшийся предмет, только бы она отошла от телефона и ни с кем больше не разговаривала.
– Я вот что хотела добавить, – пробормотала Мария торопливо, – уж простите, что сразу не догадалась сказать, но мы с милым приедем совсем-совсем рано, по-иному не выходит, так что вы нас не встречайте, наверное, я дорогу знаю, сами доедем…
Мать Анны издала придушенный возглас и снова дёрнулась на своём стуле, как будто бы каждая секунда, что Анна проводила там, с трубкой и Марией наедине, была для неё мучительнейшей пыткой.
– Положи, – просипела мать, – хватит с неё! И так крови достаточно выпила!
Анна приложила палец к губам и прочирикала в трубку:
– Ладно, как хотите! Я деду с отцом всё равно скажу, чтобы они не волновались, и да… где же вас разместить-то? Вы в твоей старой комнате жить захотите? Не будет тесновато?
– Положи трубку! Ещё бы она в моём доме…
За окном неумолимо закряхтел дед:
– Пока в моём…
– Это только пока! – яростно сплюнула мать за окно и заголосила: – Чтобы эта Машка ваша в моём доме себе комнаты, как в гостинице, подбирала? Не по Сеньке шапка, ха!
В трубке долго висело молчание. Анна сжимала телефон кончиками пальцев, и тот нагревался с каждой минутой всё сильнее – и вовсе не из-за того, что на него падал по-июльски жгучий солнечный свет.