Землерой сидел всё на том же месте и внимательно смотрел на неё серебристо-серыми глазами. Что-то новое теплилось в этом взоре; что-то, что заставило Анну вздрогнуть и ещё гуще покраснеть. Напрасно закрывала она лицо руками: Землерой уже всё нужное ему увидел.
– Ведь не станешь же? – робко уточнила она.
– Я и помогать тебе стану, – пообещал Землерой, – только ты приходи, не опаздывай.
– Мама крепко ругаться будет, – приуныла Анна, – не нравится ей, что я так часто в лесу бываю.
– А она как увидит пользу от твоего ученья – мигом упрямиться перестанет, – сказал Землерой, – ты б только пару деньков наловчилась от неё сбегать, а дальше, коли что не так пойдёт, я уж найду способ тебе подсобить.
Анна благодарно ему улыбнулась. Занесла она ногу, хотела ступить вперёд, подлететь к нему и обнять, но не хватило ей на это духу: лишь загустела краска на щеках. Анна помялась с мгновение и отвернулась, изо всех сил прижимая руки к груди – там, глубоко-глубоко внутри, отчаянно и неугомонно колотилось её сердце.
Слабый и приятный холодок коснулся её плеч. Анна вздрогнула, но оборачиваться не стала: видела она, как руки Землерой обвились кругом её плеч и прижали к себе.
На одно мгновение замолчал лес. Одного мгновения хватило, чтобы все птицы и звери притихли. И была эта не угрожающая тишина, а благословенная, словно кто-то невидимый и неведомый заматывал их в один кокон, чтобы смогли они поговорить по душам друг с другом.
Анна наступила на сухую веточку. Треск разорвал слабые нити, и она вырвалась из прохладных объятий Землероя, отчаянно хватая ртом воздух. Сердце её билось ещё отчаяннее и сильнее, и даже круги пошли у неё перед глазами. Анна встревоженно обернулась. Землерой стоял на том же месте, чуть потерянно раскинув руки, и светилось в его глазах легко читаемое недоумение, чуть-чуть тронутое тенью обиды.
– Я… я приду, – срывающимся голосом пообещала Анна, – я… просто не могу… к тебе не прийти!
И побежала она прочь так быстро, чтобы не нагнал и не одолел её соблазн вернуться, навсегда застрять в объятиях Землероя и тоже частью леса стать – если позволят.
А Землерой ещё долго смотрел ей вслед и чему-то незаметно улыбался глуповатой улыбкой. Впервые за долгое время Землерой совсем ни о чём не думал, и почему-то было это приятно и радостно. Вернее, посчитал он, что не было совсем никаких мыслей в его голове, но оказалось, когда рассеялся розоватый сладкий дурман, что это была Анна – одна только Анна.
Землерой усмехнулся и повернулся к дереву спиной: рановато было для советов, да и без советов он сам всё понимал, не в первый раз похожее видел.
Только испытывал в самый первый в жизни раз – как будто он, как и Анна, вне их быстрых встреч ничем другим не жил.
Жестокая матушка
Мать Анны никогда не была человеком внимательным. Она, скорее, была рассеянной, и из-за этого многим из её окружения приходилось порой возводить глаза к небу в молчаливом недоумении: как же она умудрилась дожить до таких лет, да ещё и обзавестись семьёй, не умея замечать очевидного?
Мать Анны была из числа тех, о ком говорят, что у них по семь пятниц на неделе. Мать Анны могла не обратить внимания на включенную конфорку, выпускающую газ впустую (из-за этого дом чуть было не взлетел на воздух, и не один раз, а целых три). Мать Анны, вернувшись домой из долгосрочного отпуска в гости к свёкру, любила наполнять ванную до краёв и отчаянно смывать, соскребать с себя «эту провинциальную грязь», как она говорила. Но мать Анны не единожды забывала о том, что включила воду и заткнула сливное отверстие пробкой (их соседи четырежды устраивали скандалы, и отец Анны, краснея и встревоженно ощупывая свой схуднувший кошелёк, оплачивал им ремонт затопленной квартиры). Мать Анны частенько ставила кружки и тарелки мимо столов, и они разбивались на мелкие осколки (как же долго, натуралистично и громко потом завывала она!). Мать Анны могла не заметить огромную лужу, заполонившую большую часть дороги, пройти через эту лужу, испачкаться до колен и обратить на это внимание лишь тогда, когда холод добрался бы-таки до кожи сквозь слои одежды.
Словом, мать Анны нельзя было назвать ни бдительной, ни ответственной.
Но она, как и многие матери, в мгновение ока умела стать такой, когда ей требовалось проконтролировать поведение единственной дочери.
Анна тоже никогда не считала себя внимательной либо проницательной. Она знала, как любит уходить в броню мечтательной задумчивости, и знала, как трудно вытащить её оттуда. Но Анна ни разу ещё не подвергла квартиру угрозе быть взорванной, ни разу не затопила соседей и не стала жертвой случайного наезда автомобилиста, выскочив прямо перед ним на проезжую часть.