– Да не нужна мне твоя физика! – возмутилась Анна. – И Иришка твоя даром не сдалась!
Мать пошатнулась, как будто бы обухом по голове ударенная, и начала не то возносить молитвы, не то причитать глухим жалобным голосом, которыми разговаривают плакальщицы над гробами.
– И это о сестре, о сестре-то! – воскликнула она трагическим тоном. – Анна, девочка моя! Окстись! Кто тебя научил такому?
– Иришке вашей самой пригляд нужен! – продолжала Анна, и её руки трястись начинали. – Неужели не видела и не понимаешь, какая она, она вообще никакая, и физика эта с математикой ей даром не сдались, она делает то, чего от неё мама ждёт…
– Ну вот и ты делала бы то же самое! Но ведь нет, у всех дети как дети, а у меня одной что-то не такое…
Анна прижала руки к вспыхнувшему лицу, и в её голосе задрожали сердитые слёзы.
– Ну да, удобно ведь ребёнка рожать себе как раба, да, мама? А я не хочу делать всё то, что ты хотела бы сделать, когда была моего возраста, потому что я – это не ты, мама, и я другого хочу, мне не нужны все эти ваши физика и математика! Я себя душить и потом жалеть о том, что так, как хотела, не сделала, не буду! А если тебе не нравится… вон… папа рядом! Родите себе ещё ребёнка и делайте с ним что в голову взбредёт, а меня… оставьте… в покое!
* * *
Анне было семнадцать лет. В юности человек получает много жизненных уроков, и то, как он эти уроки воспринимает, во многом определяют, каким этот человек станет в зрелости.
Анне было семнадцать, когда она получила от жизни урок: ни в коем случае нельзя всерьёз обижать свою собственную мать.
Мать Анны не была слишком смелой или слишком жестокой. Если бы была она смелой, то выставила бы из дому Марию, едва той шестнадцать стукнуло. Будь она жестокой, она подняла бы на Марию руку и украсила бы всё её тело синяками всяких форм да размеров. Будь она и смелой и жестокой, она ни от кого это не скрывала бы и долго на свободе, вероятно, не прожила бы.
Но мать Анны была осторожной, не доброй, но в чём-то рассудительной, не отважной, но и не самого робкого десятка, а потому она не выгнала Марию, но и не позволила Марии чувствовать себя в собственном доме в безопасности. Мать Анны была ещё и злопамятна: Мария уже и замуж вышла, давно с отцом не жила, а мать Анны всё отказывалась не только общаться с ней, но и даже слушать, как у неё дела.
Мать Анны не была справедливой (но кого из людей можно таким назвать?) Не любила она Марию, потому что та была её падчерицей и, казалось, всё время чем-то угрожала правам и возможностям Анны. А Анну она любила, потому как Анна была своя кровь и своя мука, и Анне она прощала всё, в то время как Марии каждый вздох ставила в вину.
И вот настал день, когда Марии не оказалось под рукой, чтобы злость от выходок Анны сорвать на ней. А не сорвать злость она не могла: слишком уж саднило задетое сердце.
Вот почему Анна получила один из важнейших в своей жизни уроков и немного подрастеряла спесь и боевой запал, когда мать сослала её в старую кладовую с учебниками в обнимку – отбывать наказание. Анна долго возмущалась, топала ногами и срывалась в крик и слёзы.
– Мне семнадцать лет! Где хочу, там и занимаюсь, чего ты пристала вообще ко мне? Я там сидеть всё равно не буду, убегу и в лес пойду, понятно!
Мать окинула её ледяным взглядом и повернулась к деду, что вышел на шум. У деда было озадаченное и слегка встревоженное выражение лица.
– Уж проследите, пожалуйста, чтобы никуда она не убежала.
Дед почесал в затылке, вздохнул и положил Анне руку на плечо. Анна тотчас завизжала:
– Дедушка, да ты чего, ты с ней заодно, что ли, дедушка?! Дедушка, не надо… пожалуйста… не надо!
Но дедушка твёрдо и решительно взял её за плечо и так же решительно отвёл в полутёмную кладовую. Распахнув перед ней скрипучую дверь и введя в комнату, где пахло пылью и средством для истребления клопов, он щёлкнул стареньким выключателем, и под потолком загорелась крохотная пыльная лампочка. Анна с тоской взглянула на продавленный пуфик, давно обсиженный мухами, на косые полки, где теснились все химические средства, которые только могут дома пригодиться, и, дрожащая, повернулась к деду. Рука его на её плече стала мягче, и Анна взмолилась самым ласковым и милым своим голосом:
– Дедушка, ну пожалуйста… ну ты ведь не будешь с ней заодно, правда?
Но дед неумолимо провёл её внутрь и сказал:
– Нехорошо ты поступила, Анна. Очень даже нехорошо.
– Да она сама виновата!.. – снова сорвалась в визг Анна. – Чего она мне мешает, я сама разберусь, как мне надо жить, без её глупых…