– Посиди да подумай, – дед окинул её ледяным взглядом. – Посиди, Анна, времени много, книжки у тебя, гляжу, тоже с собой.
Анна сердито сжала кулаки и зафырчала, как ёж, что чует опасность.
– Да не буду я здесь сидеть! – крикнула она воинственно. – Я возьму и убегу отсюда… в лес! В лесу жить буду, а сюда никогда не вернусь, понятно?
Дед тяжело вздохнул и покачал головой.
– Ну-ну, – сказал он, – дурное дело нехитрое, конечно. Да только я тебя здесь специально для того и закрою, чтоб тебе не хотелось куда-нибудь отсюда сбежать, ладно? Ты не переживай, – он встал на пороге и потянул на себя облупившуюся ручку двери, – не задохнёшься. Как передумаешь бузить, постучи, поговорим.
– Дедушка! – испуганно завизжала Анна и рванулась к двери, выставляя перед собой трясущиеся руки. От ужаса у неё даже голос сорвался – казалось, будто свинья какая на бойне пищит. – Дедушка, ты же не серьёзно… не запирай меня здесь!
Но дверь сомкнулась перед ней, и Анна лишь бесполезно ударилась о дерево, ударилась так, что ладони заныли, а из носа кровь потекла. Она отчаянно забарабанила по двери, пусть костяшки пальцев и ободрала, и навалилась на дверь всем своим весом, и пнула её: один раз, второй, третий – но только пользы это не принесло. Тёмно-красная струйка крови, текущая из носа, оставалась на сером лакированном дереве.
– Нельзя меня тут запирать! – орала Анна. – Нельзя! Я тут оставаться не хочу!
Никто за дверью ей не откликался, даже виду не показывал, будто бы он её слышит. Анна вопила до хрипоты, пока горло не стало совсем дико саднить, и пинала дверь, и ругалась, и скулила даже, будто побитый щенок – но никто там, вне кладовой, её не слушал, да и услышать, кажется, не мог, потому что рядом никого не было. Анна медленно отступила от двери и упала на продавленный пуфик. Уже давно в кладовую не заходила нога человека, что готов и мог был провести здесь генеральную уборку, а потому пыль давно здесь разрослась, всё кругом опутала: и полки, и пуфик, и пол. По углам кладовой даже целые комья пыли валялись, слипшиеся, издалека похожие на серые футбольные шарики. Анна потёрла ладонью пострадавший нос и оглушительно чихнула. Откуда-то с потолка упал жирный паук, и Анна брезгливо отшвырнула его носком ноги.
В кладовой не было окон, и свет лился лишь сверху – искусственный, от которого у Анны давно уже глаза резало, вплоть до слёз и чиханья. Иногда она даже говорила в шутку, будто у неё на электрическое освещение аллергия. И всегда, с тех самых пор, как они с Землероем стали друзьями, никакой иной свет не был ей мил, кроме света луны, солнца и звёзд – а здесь, в кладовой, ни того, ни другого, ни третьего не было, да ещё и сверху валились пауки, как десантный отряд.
Анна сердито закусила губу и стала разговаривать сама с собой.
– Если подумать, – сказала она, – то это они тут во всём виноваты, а не я. Да, – она уверенно качнула головой, – это мама всё начала, а я тут ни при чём. Если им так надо, чтобы я тут сидела и училась – да я ведь всё равно учиться бы стала! Только рядом с Землероем… с Землероем, к нему бы поближе. Я вот не приду сегодня, и он снова обидится. И как мне у него прощения просить? Ведь если я его всерьёз расстрою, быть может… и не будем мы с ним никогда больше друзьями. А мне он нужен… очень-очень нужен. Без него, – Анна рассеянно раскрыла сборник заданий, – в этом мире даже красок нет. Света нет. Ничего хорошего нет, когда я его не вижу. Он мне больше, чем друг, он мне как брат… или не брат… даже не знаю… как половинка – вот это точнее. И мама у меня меня саму отбирает! Вот как мне не злиться? Мама не знает, конечно, но… но ведь мне от этого не легче.
Если хочет мама, чтобы я тут сидела – да пожалуйста, хоть всю жизнь просижу! – Анна упрямо вздёрнула голову выше и решительно занесла руку над сборником. – Только… тьфу-тьфу… если Землерой со мной из-за этого поругается, то я её никогда в жизни не прощу!
* * *
Много времени утекло с тех пор, как Анну под домашний арест посадили. Наверное, был уже вечер – или близко к вечеру. Анна не знала точно. Она склонялась над страницами сборника и грызла карандаш, чтобы сгрызть точно так же тяжёлую свербящую боль, поселившуюся в сердце. И, если на глаза ей и наворачивались слёзы, она смахивала их раздражённым движением ладони и бормотала дрожащим голоском себе под нос:
– Вот, развелось тут пыли и пауков в кладовой, не ухаживали сколько… а теперь у меня из-за этого глаза слезятся, не вижу ничего…
В щели между дверью и полом осталась только темнота, чуть подкрашенная жёлтым электрическим сиянием. Видимо, уже кончился длинный летний день. Анна подпёрла голову рукой и устало шепнула: