Она бывает сурова, подчас кажется, что и несправедлива она сверх меры, но не так всё это, Анна. И уверен я, что, отрывая от сердца хотя бы кусочек, она плачет: пусть мы и не видим того. Мать твоя, Анна, не самая умная женщина, положа руку на сердце скажу, и никогда не думал я, что она справедливая, что она благородная, но тебя она любит, и когда она позволяет себе любить, то сердце её становится чище, как очищается и твоё в этой любви.
С тихим щелчком отворилась скрипучая дверь. Дед стоял перед Анной, глаза его блестели, и его рука тянулась к ней навстречу. Анна неловко стиснула его ладонь своими пальцами. Вместе они вышли в молчащий коридор, и дед вывел её на крыльцо, где сидела, поникнув, на верхней ступеньке мать Анны и бесцельно глядела в никуда. Анна только хотела её коснуться, но мать уже повернулась к ней и схватила за руки.
– Я не со зла! – воскликнула она.
– Что-то не то на меня нашло… – застенчиво пробурчала Анна.
Темно уже было в городе, и темнота уже обнимала лес, подготавливая его к ночному сну. В это самое время, когда блеклые серебристые звёзды зажигались по одной то тут, то там на плотном сизовато-синем полотне, слабый прохладный ветерок шевельнул ветви могучего старого дерева, на котором весь лес держался. Землерой, что на самом краю толстого сука стоял, вдохнул полной грудью и открыл глаза.
Впервые за весь день печаль в них сменилась улыбкой, и корни, ветвящиеся глубоко под землёй, вгрызлись в неё ещё увереннее и дальше, чтобы, когда снова придёт холодная пора, дерево ни в чём не нуждалось.
Веночки
Анна упрашивала мать неделю и четыре дня. Неделю и четыре дня ходила она за матерью по пятам, не отставая, просила и молила отпустить себя в лес хотя бы на несколько часов. Но мать оставалась непреклонна и бдительно следила, чтобы Анна не нарушила запрет и никуда не выскользнула ночью – только Анна, конечно же, теперь это не сделала бы и даже не пыталась. Неделю и четыре дня она сидела, согнувшись, над мягкими большими сборниками, водила кончиком карандаша по клеточкам и старалась решать как можно лучше, чтобы мать к ней не придиралась, не искала поводов насовсем запереть в доме.
Неделя и четыре дня миновали со дня их самой большой ссоры в жизни, когда мать смягчилась и впервые потребовала у Анны предоставить отчёт по набранным баллам.
– Восемьдесят два, – шептала мать, постукивая кончиком карандаша по клеточкам, – семьдесят восемь, восемьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят восемь, семьдесят девять, девяносто… девяносто! – она ненадолго задумалась и покачала головой. – Серьёзно? Анна, – её глаза строго блеснули, – уж не пытаешься ли ты меня обмануть?
Анна тут же замахала руками и даже затопталась на одном месте, как вспугнутый слонёнок.
– Что? Я? Да ни за что в жизни! Это ведь… ведь мои баллы! Оно же мне надо для того, чтобы в вуз поступить, а обманывать тебя – это себя обманывать!
– Ага, ага, верю, – рассеянно сказала мать и, повернувшись в кресле, крикнула, обращаясь к отцу: – Ты слышал? Слышал, что сделала наша дочь?
Отец сразу высунулся из гостиной. Его губы были напряжённо сжаты, и между бровей залегла глубокая морщинка.
– Что, опять сбежать пыталась? – выпалил он на одном дыхании.
Мать Анны запрокинула голову и хрипло засмеялась.
– Вовсе нет! – выдавила она. – Наоборот… ты посмотри… посмотри только! – и она с победоносным видом ткнула отцу под нос сборник Анны с подсчитанным количеством баллов, которое мать сама записала на полях чёрной гелевой ручкой.
Отец сощурился: он был близорук и без очков видел очень плохо.
– Сейчас, секундочку, – пропыхтел он и нырнул в гостиную. Мгновением позже он показался снова, взял сборник в руки и задумчиво стал его изучать. Когда взор его добрался до последнего результата, показанного Анной, его глаза округлились, и он так дрогнул, что очки едва было не свалились у него с носа. – Серьёзно? – в странном неверии выдохнул он. – Девяносто? Девяносто?
– Ну да, – мать Анны важно расправила плечи, – сам видишь, девяносто здесь и вот тут тоже девяносто.
– Но она даже не занимается ни с кем! – воскликнул отец и опять едва было не потерял очки. – Ни репетиторов у нас нет… ни ещё кого бы там ни было. А она так решает…
– Ну, у многих детей голова хорошо и сама по себе работает, – с лёгким высокомерием в голосе произнесла мать. Лукаво прищурившись, она с полным сознанием своего превосходства посмотрела на отца и протянула: – А теперь скажи, сколько получала твоя Машка, хоть и с репетиторами занималась до упада?
Отец помялся и даже покраснел, как будто устыдившись, и заложил одну сильную волосатую руку за другую. Анна неловко дотронулась до плеча матери и пробормотала: