– Ты болтаешь! – одёрнула его Анна. – Когда болтают, я сосредоточиться не могу!
– А ты не слушай, – весело велел Землерой, – я говорю, чтобы мне самому не заскучать. Решай, решай, твоя голова не скоро отяжелеет.
Анна сжала в пальцах карандаш. Уложив голову к Землерою на колени, она оставляла отметки в чуть вытянутых окошечках для ответов, постукивала кончиком грифеля по листу, когда не сразу могла сыскать нужное решение, и ни о чём больше в целом свете не думала. Землерой о чём-то говорил у неё над головой не переставая, но его голос для неё звучал так же, как звучит журчание слабенького ручейка, и она не воспринимала ни одно из многочисленных слов, которые он произносил. А Землерой, кажется, рассказывал ей одну из десятков тысяч историй, случившихся некогда в этом лесу, историй, свидетелем которых он сам был либо о которых ему рассказали собратья-духи. Землерой мягко, почти невесомо расчесывал кончиками пальцев её волосы, бормотал чуть слышно и убаюкивающе, словно бы старался усыпить её:
– И давным-давно повелось так, что разные миры не сближаются. Есть между ними зыбкая граница, её не переступишь и не увидишь, но она надёжная, крепче, чем любая стальная дверь в вашем человеческом мире. И духам легче, и людям. Они не видят и не слышат друг друга, если уж только мы не об исключениях говорим, и если не особенный день на дворе нынче. Например, детишки маленькие духов очень хорошо и слышат, и видят, и чувствуют, и оно понятно, почему. Душа у ребёнка ещё не крепко за тело зацепилась; спустилась она из сфер, которые когда-то и самим духам были домом, и поэтому дети многое замечают из того, что взрослые считают фантазией. У детей и сны чаще бывают вещими, необычными. А в особенные дни даже взрослые могут духов заметить, и им приглядываться не приходится. Даже те взрослые видят, что в обычных семьях родились: ну, знаешь, не приносили их матери в подоле три поколения, не родились они седьмым сыном или седьмой дочерью от седьмого ребёнка в семье. В такие необычные дни граница между мирами почти стирается. И без того она подвижная, блуждает туда-сюда, то толще становится, то тоньше, а когда два мира совсем близко друг к другу подходят, она чуть бы не пропадает. Остаётся только ленточка с волосок толщиной, и светится она необычным светом, но люди её не видят: даже дети не видят, даже особенные, кто в подоле принесён по традиции, кто седьмым ребёнком седьмого ребёнка зовёт себя, у кого в роду были ведьмы и колдуны. Ведьмы и колдуны – это тебе не сказки, Анна, – Землерой провёл кончиками пальцев по её волосам и как будто о чём-то задумался. – Ведьмы и колдуны вполне себе на свете существуют, но только для тех из них, кто не по своей воле этот дар… или проклятие… кто знает, как оно по-вашему будет вернее… те из них от собственной силы покоя не знают и никогда не бывают счастливы, да и не показывают её никому, чтобы не мучили их просьбами: а сделай то, а послушай, а посмотри, а посоветуй чего… Так вот, Анна, в такие особенные дни духов всякий и увидеть, и услышать может, а некоторым даже и притронуться доводится, только не знаю я, удача это или нет. Дух-то может и не желать, чтобы его кто-нибудь там – и неважно, кто, трогал.
Анна шевельнулась у Землероя на коленях, переворачивая страницу, и он ненадолго примолк, но через мгновение рука его снова заходила по её волосам, задумчиво перебирая пряди. В свете солнца они сияли, словно нитки драгоценных камней.
– В особенные дни и духи к людям тянутся: из любопытства, из тоски… порой смотришь на вашу короткую, бестолковую жизнь, и не понимаешь: стоит ли наше бессмертие невозможности изменить нашу судьбу? Как ни старались бы мы сидеть тихо, не смыть чёрных пятен греха с нашей совести. Прирождённые духи как были, так и останутся преступниками, они не стоят прощения, а вот я… – Землерой протяжно вздохнул, – кто знает, быть может, и я не стою, ведь это я тебя к нам, к духам, завлёк, и ты теперь не можешь в своём собственном мире себе места отыскать. Да, наверное, крепко я перед тобой провинился, и совесть моя теперь так же черна, как и у других в нашем лесу. И твоя совесть стала чёрной, Анна, оттого, что ты со мной водишься и предопределённой тебе участи не знаешь. Когда мы с тобой на празднике вашем побывали, когда Сверчок на меня пояс накинул, когда побежала ты за мной и нашла здесь, в лесу, сказала ты, что неважно тебе, куда идти и какой, главное – чтобы я был рядом. Радует это, Анна. Удивительное оно чувство – радость. Сейчас, когда я его ощущаю, понимаю вполне себе ясно, что прежде никогда оно не было мне доступно таким же, как сейчас. Ты говоришь, твой мир без этого города и без нашего леса теряет краски и сплющивается… Анна, я всё понял, что ты сказала. Я все цвета различаю и хорошо в пространстве ориентируюсь даже тогда, когда ты не со мною, но, если разлучены мы, если один я в этом лесу, нет у меня и половины всех моих чувств. Их как будто отрезают от меня, отрубают топором всякий раз, как нам с тобой приходится расставаться, и, стоит нам встретиться, они снова накатывают на меня, и это больно, это мучительное счастье, Анна. И всё-таки… я так жду того дня, когда они снова ко мне вернутся, когда снова тебя увижу, что и это страдание для меня дороже любых прежних удовольствий. Что там, все эти удовольствия меня не радуют больше ни капельки, Анна. На росу весеннюю и смотреть не хочется. Нет у нас, у духов, календаря, по которому живёте вы, люди, и я, чтобы знать хоть приблизительно, когда ты вернёшься, брожу по лесу, стерегу, где охотник пройдёт, а где – грибник, слушаю их разговоры. Бывает, они точный день называют, и я сижу в ветвях высоко над ними, вспоминаю, когда ты должна вернуться и сколько мне ещё ждать. А вот в последние два года, Анна, не приходится мне это делать. Слишком крепка стала наша с тобой связь: я чувствую, что ты возвращаешься, что ты ближе, чем обычно, думаешь обо мне… вот почему не должна ты теперь к моему дереву бежать и искать меня. Я сам к тебе выхожу, я твоё присутствие улавливаю, слышу, как твой голос смешивается с ветром. Слишком крепка стала эта связь, Анна, чтобы Древоборице и всем остальным оно могло понравиться, но ведь ничего с этим мы делать не станем, правильно? Когда ты меня после вашего праздника нашла и отказалась уходить, я уже тогда понял, что ты всерьёз и я тебя вот так просто не прогоню. Поэтому, Анна, учись себе спокойно, ты не ошибёшься, ты вернёшься сюда, вот что я тебе могу точно сказать. Не умею я предсказывать будущее, но, если будущее – твоё, мне что-то мерещится… и не могу я тебе сказать ничего точного, да и прорицание никогда не даёт твёрдого знания. Но чувствую я: то, чего ты сейчас желаешь, у тебя получится, пусть потом тебе и предстоит вытерпеть жестокие испытания. Они будут сгибать тебя и бросать на колени, Анна, но знаю я: ты не склонишься. Ты удивительный человек, Анна. Или так мне кажется потому, что других людей я и не знаю?