– А ты сама как думаешь? – тихо поинтересовался он.
– Ничего я не думаю! – задыхаясь, выкрикнула Анна и попятилась. – Потому у тебя и спрашиваю!
Потемнели светло-серые полупрозрачные глаза Землероя, и с веток дерева сорвались молоденькие слабые листья с совсем тонкими юными прожилками.
– Ну, подумай, значит, – с какой-то странной надменностью, которая звенела, как железо, произнёс он, – ведь есть у тебя ещё время. А потом, как надумаешь, мне не забудь сказать.
– Я, может, сейчас и надумаю! – вспылила Анна. – Но ты меня гонишь почему-то, как будто видеть меня тебе надоело!
– Тебе домой пора, – непреклонно произнёс Землерой, – и рассердится, и расстроится твоя мать, не забывай, так что беги, пока закатное солнце тебе ещё путь указывает. В темноте в лесу легко заблудиться.
– Ты не проводишь меня?.. – Анна потрясённо уронила руки вдоль тела, и сборник чуть было не вывалился из её ладони.
– Мне тоже надо подумать, – тихо сказал Землерой.
Тень закрывала его лицо, словно наброшенный капюшон, и ничего она не могла разобрать, кроме таинственного блеска полупрозрачных серебристо-серых глаз. Одна искорка за другой вспыхивала и стремительно тонула в окружающем мраке.
Анна неловко отступила на пару шагов и дрожащей рукой поискала за пазухой шерстяной клубочек. Холодный он был и неподатливый, не просился в руку, как обычно, а словно стремился вырваться из ладони и укатиться прочь по дороге в какие-нибудь глухие неизведанные кусты, куда ни один благоразумный человек, пусть даже духом охраняемый, без пояса и без молитвы не сунется.
– Я долго буду думать, – напоследок сказала Анна и повернулась к Землерою спиной.
– Я подожду, – донёсся до неё слабый шёпот, смешанный с вздохами ветра.
Листья дружным вихрем спорхнули с веток и заклубились в странном танце, и Анна, обернувшись, никакого Землероя не увидела. Не заметила она даже призрачных следов, что могли бы доказать: вот, совсем недавно он здесь стоял и она могла его и видеть, и слышать, и даже прикоснуться к нему.
Анна и вправду думала долго. О том, что у речных хозяек случилось, она до самого конца лета не заговорила, и не заговорила об этом даже зимой, когда у Землероя были совсем усталые, грустные, полусонные отчаявшиеся глаза.
Зато решение, которая она приняла, и впрямь было взвешенным и обдуманным. Если бы мать Анны знала, как серьёзно Анна размышляла над случившимся, как спорила с собой, как готовилась к важнейшему разговору, она, наверное, подумала бы, что её дочь всё-таки не так безнадёжна и обладает хотя бы толикой рассудительности.
Но матери Анны, конечно, не понравилась бы эта тайна.
Триумф
Дед Анны был человеком-жаворонком.
Именно из-за этого он частенько ругался с женой – стопроцентной упрямой совой, – когда та ещё была бодра, не измучена болезнью, когда они и не думали о смерти, а потому не боялись конца.
Дед Анны вставал с рассветом. Когда наступала зима, он поднимался ещё раньше, чем успевало выглянуть солнце.
А потому одним жарким, сухим и мучительным утром конца июля, что плавно перетекал в август, он быстро узнал о переменах в жизни своих родственников. У деда Анны их было, на самом деле, порядочно: он даже и не мог припомнить имена всех многочисленных племянников, племянниц, двоюродных сестёр и братьев, не говоря уже о том, чтобы воскресить в памяти хотя бы лица их потомков. Для деда Анны существовала только одна семья – та, что он создал сам, и только с этой семьёй он и желал иметь дело, пусть порой сын, его супруга и две внучки приводили его в недоумение.
Стоял постылый жаркий день конца июля, и за окнами постепенно плавился бетон. Нынешний год смело можно было называть самым жарким в череде последних восьми-десяти; дожди почти не шли, поэтому земля растрескалась и совсем высохла; казалось, что и глубинные её пласты обратились в пыль. В небе лениво витала жёлтая дымка, на крышах притаились в тени дымоходов сонные и вялые коты. Жизнь в городке приостановилась. Кинотеатры почти не работали, в магазинах вовсю шумели новомодные дорогие кондиционеры, а у лотков с мороженым полулежали на этих же самых лотках измученные студенты и домохозяйки, которым необходим был любой заработок.
Дед Анны сидел напротив старинного телефона и задумчиво рассматривал коллекцию своих удочек. Он отказывался признавать, что и над ним берёт свою власть возраст; отказывался пасовать перед болезнью и немощью, и, будь у него хотя бы на одну чайную ложечку больше сил, он вышел бы в объятия к летнему зною, чтобы доказать самому себе, сколь крепок пока его организм.
Но дед Анны никак не мог собрать всю необходимую мощь в кулаке. Он вяло рассматривал удочки, гонял по столу маленькие гайки и о чём-то напряжённо думал. В июне Анна и её родители не приехали; не появились они и в начале июля, и дед неожиданно обнаружил, что дом слишком тих и скучен. Он слонялся по комнатам, как покинутый призрак, и частенько останавливался в дверях комнаты, где ночью умерла его жена. Дорого бы он отдал за самую ничтожную возможность снова с ней поговорить – даже не поговорить, а хотя бы услышать её голос. Но тело давно вынесли из этой комнаты в гробу, и с тех самых пор деда не беспокоили никакие паранормальные явления, что его только радовало, пока на летние и зимние каникулы к нему приезжали сын с семьёй. Но теперь ни сына, ни семьи тут не было, и дед с радостью согласился бы на компанию самого завалящего привидения.