«Раэмис кричал - голос дрожал, словно треснувший металл, готовый распасться на осколки:
- Я начинаю её забывать! Ты меня не понимаешь! Может, для вас она и не оставила воспоминаний о себе, но мне Меларианна подарила смысл жизни! Вы - мои дети, так почему вы не слышите меня?!
Анфим стоял перед ним, сдерживая гнев, который почти полностью растворялся в страхе. Его сердце колотилось так, что казалось, слышен каждый удар: страх за отца, за собственную судьбу, за невозможность что-либо изменить.
- Отец… вы не в здравом рассудке.
Раэмис шагнул вперёд, словно нанося удар:
- Хочешь сказать, я схожу с ума?
Его глаза сверкнули безумством.
- Ты…
Он смотрел на сына не как на наследника, а как на врага, как на предателя.
- Ты не имеешь права так говорить. Не ты терял её на своих руках. Не ты каждую ночь вскакиваешь, потому что она зовёт тебя… а утром понимаешь - это уже не её голос. Это твоя память, которая стирается!
Он схватился за голову, пальцы вцепились в волосы, как будто пытался удержать исчезающее лицо Меларианны внутри себя. Его дыхание стало прерывистым, почти хриплым.
- Я-я… забываю её лицо. Запах. Голос. Меларианна…
Прошептал он почти молитвенно.
- Она была моим светом. Как мне жить, если свет гаснет?!»
Сердце, разум и сила Раэмиса треснули. Он отступил в тень своей роскошной, но теперь пустой комнаты - стал затворником, почти призраком. Кошмары и навязчивые видения заменили ему реальность.
Министры, словно хищники, почуяли страх и слабость - увидели свой шанс. В их руках оказались магические психотропные зелья, усиливавшие страхи и создававшие иллюзии. Постепенно император, некогда внушавший ужас внешним врагам, стал беззащитен перед внутренними.
В игру вступил такой человек как Орлен Пацвел - мастер тонких манипуляций. Он не толкал, а лишь слегка подтолкнул. Пацвел стал тенью, советником министров, действуя исключительно для себя.
Анфим стоял над кроватью, дрожа от внутреннего конфликта, ощущая, как сердце разрывается между любовью и ужасом, между долгом и личной волей. Он медленно положил ладони на подушку… ощущая прохладу ткани… и тяжесть неизбежного.
«- Я-я люблю тебя. Прости… Отец. Я не дам тебе мучиться…».
Он медленно нажимал на подушку, дыхание сбивалось, руки дрожали, каждая секунда казалась вечностью. В глазах Анфима - смесь ужаса, отчаяния и странного покоя. Он видел перед собой отца, одновременно сильного и сломленного, и понимал, что даже если выживет душой, никогда не сможет избавиться от этого воспоминания.
Тишина комнаты была такой, что слышались только прерывистые вдохи и удары сердца, словно весь дворец затаил дыхание. С каждой секундой момент становился мучительнее, непостижимо тяжёлым - и одновременно неизбежным.
Он вышел из комнаты и объявил, что отец умер ночью. Но утром открылся истинный кошмар: тело было с перерезанным горлом. Отец был жив, когда Анфим покинул комнату, а добили его так, чтобы вина легла на сына. Сломленный и убитый горем, Анфим понял: он стал пешкой, а настоящий виновный - тихо скрывался в тени.
Я же отсутствовал, учился за границей, и вернулся лишь на похороны. Я увидел брата и обрушил на него ярость:
«Запах ладана стоял густым облаком в воздухе. Белые покрывала на теле отца едва шевелились от сквозняка.
И вот он - Анфим. Бледный, без сна, с дрожащими пальцами. Тихий. Слишком тихий.
Я подошёл к нему почти вплотную.
- Ты что сделал?
Голос срывался не на ярость, а на отчаяние, тщательно скрытое злостью. Я схватился за его воротник, сжимая почти до боли.
- Я сказал: что ты с ним сделал?!
Анфим поднял взгляд. Красные, воспалённые глаза, блестящие от слёз и бессонницы.