- Я… я сделал так, как он просил. Без боли. Без мучений. Он хотел уйти тихо.
- Тогда почему у него перерезано горло?!
Крик вырывался из глубины груди.
- Я не трогал его горло… Данир, я…
Голос Анфима сорвался.
- Посмотри на меня. Я не трогал!»
- Но я не старался вслушиваться в его оправдания. В тот день я был уверен: брат убил отца. Тогда я действительно считал, что это он. Сейчас же я понимаю: он был лишь очередным инструментом. Министры сделали всё, чтобы обвинить его. Лёгче управлять человеком, которого раздавило вина.
Он слегка сжал пальцы - нервным, но почти незаметным движением.
- Я был достаточно глуп, чтобы поверить очевидному. Лишь ночью, после долгого разговора, я осознал: Анфим действовал вынужденно. Стены дворца оказались прогнившими до основания, и вся эта цепочка предательства и интриг давила на нас, как тяжёлый свод камня, готовый рухнуть в любой момент.
Анфим правил два года - два года настоящей пытки. Министры оставались хозяевами, Анфим - молодым императором, душащимся в сетях интриг. Каждое решение, каждый указ и казнь принимались под давлением. Стоило шагнуть в сторону - и смерть была неминуема. Но он держался.… Два года.
Когда министры поняли, что младший Гертес может стать угрозой их власти, они дали Анфиму новый приказ: убить брата. Он не выдержал. Единственный человек, которому он действительно доверял, который оставался верен до конца, - младший наследник. Анфим решает спасти брата, отправив его в мягкую ссылку на юг - под видом обучения и дипломатической подготовки и развития стратегических навыков. Так он даровал мне два года свободы и времени на наблюдение, на подготовку.
На юге я жил сурово, учился, тренировался, наблюдал и записывал: коррупцию, убийства, документы, имена министров, связи…. Я собирал доказательства для будущего переворота. Два года молчал, но готовился.
Когда я вернулся, дворец уже не был домом, а тюрьмой.
Кабинет Анфима. Полумрак. Пахнет чернилами, затхлой бумагой и чем‑то застоявшимся, как будто сама реальность в этой комнате давно не открывала окон. Анфим сидел на полу, как человек, у которого всё уже умерло - кроме тела, которое по какой‑то нелепой инерции всё ещё дышит.
Я вошёл тихо. Меч на моём поясе был таким холодным, что будто сам напоминал: ради чего я вернулся. Анфим поднял голову. Его глаза… слишком спокойные. Ужасающе спокойные для того, кто знает, что жить ему осталось минуты.
«- Закончим, брат?
Спросил он, будто говорил о завершении разговора, а не жизни.
Губы у него были сухие, потрескавшиеся - но голос ровный, смирившийся.
- Я не хочу ждать, когда меня убьют те, кому выгодно видеть меня слабым.
Он медленно вытянул руку, протягивая мне меч. Рука едва заметно дрожала - не от страха. От того, что он слишком устал.
- Ты - единственный, кто может дать мне смерть честно».
- Я долго стоял молча. Я видел перед собой отчаявшегося ребенка - мальчишку, который когда‑то бегал босиком по мраморным коридорам дворца, держа меня за руку. Того самого, который всегда защищал меня - даже когда его самого некому было защищать.
Теперь этот ребенок просит помощь - не протянуть руку, а взять меч из его рук. Совсем ребенок, который устал от чужих указов и обязательств, которые ему свалили на плечи. Человек, чью жизнь прожевало государство, которое мы оба должны были защищать. Страна разорвала его жизнь на куски. И теперь он сидел передо мной с пустыми глазами того, кто больше не может ни бороться, ни просить помощи, ни ждать спасения.
«- Анфим…
- Нет.
Брат покачал головой.
- Не надо слов. Я не хочу выйти из этой комнаты марионеткой. Не хочу умереть от руки тех, кто даже моего имени не вспомнит.
Его последняя улыбка была горькой - почти… детской. Смешная, жалкая улыбка, которая ломает сердце сильнее любого плача.