Когда Лютый разливает по кружкам чай, на какое-то время повисает молчание. С одной стороны, оба жуют печенье — не говорить же с набитым ртом? С другой — что за напряженная атмосфера, где дружеские разговоры, ради которых и пригласили? Поэтому Лютый, мысленно раскинув на кухне шатер спокойствия и тепла, как бы невзначай напоминает:
— Ты говорил, что уезжаешь завтра. Что за экспедиция?
У Владимира загораются глаза, и Лютый улыбается: наконец-то. Людям нравится говорить о себе — а ему нравится слушать.
Следующий час пролетает так же стремительно, как тратятся деньги в день зарплаты. Владимир рассказывает о суровых лесных комарах, готовых сожрать до костей, об однажды заглянувшем в лагерь медведе, которого пришлось отпугивать грохотом кастрюль, о самой настоящей магии: в походе можно десять раз ноги промочить — и хоть бы хны, а в городе разок застудишь уши — и сразу шмыгаешь носом; и о прочих деталях геологических экспедиций. Лютый кончиком носа чувствует жар увлеченности и невольно отодвигается, чтобы не обжечься. Не каждому везет найти в жизни место, на котором будет настолько комфортно, а тут, глядите-ка, человеку улыбнулась удача. Впрочем, быть может, он с детства хорошо себя знал и никогда в решениях не сомневался; не то что некоторые…
На холодильнике висят фотографии: компания мужчин, одетых по-походному, сидит у палатки в лесу; они же, но у реки, чему-то смеются; Владимир в официальном костюме держит грамоту и медаль… И вдруг — женщина в обнимку с девочкой лет десяти на фоне моря. Кажется, те же, что и на фото в прихожей.
Жена и дочка? Ну а кто еще?
— Но вот какая ерунда, — глотнув остывшего чаю, вздыхает Владимир. — Я бесконечно люблю работу, а возраст все-таки берет свое: тяжело по экспедициям таскаться. Да и с семьей хочется быть, не срываться то и дело в срочные поездки. Вот сейчас, например, договорились вместе на море полететь, а мне через три дня пришлось вернуться. Соня… жена, в смысле, молчит, но по глазам вижу, как она недовольна.
— И что думаешь? — любопытствует Лютый. Предлагает тут же: — Еще чаю? — и, получив кивок, щелкает кнопкой чайника.
Отвечать Владимир не спешит, берет печенье, и Лютый всей хтонической стороной чувствует его колебания. Подталкивает не прикосновением — ощущением прикосновения: давай, расскажи, меня стесняться не надо.
— Хочу в офис попроситься: там тоже работы достаточно, да и предлагали однажды. Но не задохнусь ли в горе бумажек? Не сойду ли с ума в четырех стенах? Все-таки в лесу зелень, свежесть, я привык… И разрешат ли в поле вернуться, если пойму, что офис — не мое?
Помолчав, Владимир прибавляет шепотом:
— А еще… редко кто находит работу настолько по душе. Родители радовались, как у меня все удачно сложилось, я сам радовался. А теперь отказаться собираюсь. То есть не прям отказаться, но… Не будет ли это, ну, почти предательством? Не предам ли я того радостного себя?
Вот оно что.
Заварив по новой порции чая, Лютый заглядывает Владимиру в глаза:
— А не предашь ли ты нынешнего себя, если продолжишь в экспедиции мотаться? Сам говоришь, что тяжело и устал.
Качаются весы мучительного выбора: то манят густые леса и коварные комары, то просыпается боль в пояснице, а жена и дочка скучают на море. Вторая чаша вот-вот перевесит, всего пары камешков-аргументов не хватает.
— У всякого увлечения есть срок, — продолжает Лютый, — и, когда он истекает, глупо хлестать себя кнутом: «А ну получай такое же удовольствие, как раньше!» Признать, что нужно что-то другое, — это не предательство.
Владимир морщится, будто в чае попалась совершенно неспелая малина, хуже красной смородины. Но, помявшись, бормочет:
— Мне ведь и офисная работа нравится: бумажек много, но и своих исследований достаточно. А захочется лесной романтики, так возьму жену и дочку, съездим на природу…
— Вот именно! — с нажимом кивает Лютый. И вторая чаша весов уверенно опускается.
Владимир, поведя плечами, сбрасывает каменную тревогу — легко, точно шелковый платок.
— Вернусь из экспедиции — и пойду говорить с начальством. Выбью себе испытательный срок и буду смотреть на практике, что да как.
А на место тревоги уже пробирается осторожное любопытство, и Лютый улыбается уголком губ, зная, что сейчас будет.
— Слушай, а ты всегда выглядишь человеком или?..
— Хочешь на хтонический облик посмотреть?
Владимир кивает: еще бы, не каждый день встречаешь хтонь, как такую возможность упустить? Лютый с удовольствием человека, засидевшегося в одной позе, выпускает хтоническую сторону. Не превращается, как киношный оборотень, — скорее переворачивает игральную карту. Для наблюдателя, правда, это всё равно похоже на превращение: сквозь расплывающийся образ парня проступает чудовище — покрытое серебристо-синей шерстью, ростом чуть ниже потолка, когтистые руки спускаются до колен, вместо лица — нечто среднее между волчьей и крокодильей мордой. Сам бы не придумал облика удачнее — хорошо, что таким родился.