— Что, квартирные, много взяли, а?!
— Постойте, достанется и вам на орехи!—отвечают квартирные, не теряя бодрости, и идут на бой.
Вот на парте Патрон завязал бой с Семиколенным. Патрон стоит на парте, Семиколенный возле парты и все-таки целой головой выше Патрона. Но Патрон не смущается такой вышиной, он защищается перочинным ножом. Семиколенный ловит Патрона за руку, в которой у него нож, но Патрон извертывается и ударяет Семиколенного. Последний отскочил от парты, засучил брюки, немного повыше колена виднелась небольшая ранка, из которой каплями сочилась кровь.
— Ай да. Патрон! Молодец! С парты да прямо в ногу попал! — кричит кто-то. Патрон, весь бледный, сидит и спокойно смотрит на Семиколенного.
— Экая ты шельма! — улыбается ему Семиколенный.
Опять за партами кипит ожесточенный бой, Ермилыч бледный, как полотно, загнал Демона в угол и тут чистит его с правой и с левой стороны. Бедный Демон, как угорелый повертывается под градом оплеух. Атрахман тузит Пилюксу, Галман — Барзагула, а Пся вместе с Тетерей взяли за волосы Благовещенского да и тянут в разные стороны.
А вот Гоминов, самое добродушное из двуногих, какое случалось произвести природе, схватил доску от переплетного станка и с ней идет боем на Масталыгу.
— Мы тоже насчет шеина-то простоваты!— горячится он, стараясь достать Масталыгу.
п © а» :
— Куда тебе, каша ты эдакая,— сидел бы дома на печи да перегребал золу от нечего делать! — острит Ма-сталыга, отмахиваясь длинными руками.
Бой кипит, наносятся и получаются удары, поражают и разбивают лики ближних...
Но вот заходит в класс учитель, и бой прекращается. Учитель церковного пения, о. дьякон, толстый, высокий мужчина, с широкой бородой, с густым басом, крайне добродушный и донельзя глупый.
Раскладываются книги и поют на все голоса «всемирную славу от человек прозябшую». Учитель ходит по классу и в такт помахивает палочкой. Так продолжается с полчаса, но постепенно пение слабеет, и певцы переходят к более разнообразным занятиям. Начинается игра в носки, бросаются жеваной бумагой, задают дружественные потасовки.
— Ужо я до вас доберусь! — грозит о. дьякон.
— А как это, о. дьякон, ты будешь до нас добираться? — любопытствует кто-то.
— А вот как...— и спрашивавший очутился в руках о. дьякона, который взял его одной рукой за волосы, а другой держит свою палочку и старается ею попасть по носу.
— Вот тебе вперед наука, не шали! — наставлял он полушутя, полусерьезно.
— Отпустите, о. дьякон.
— А будешь шалить?
— Сейчас провалиться, о. дьякон, лопни мои глаза, отсохни рука, нога.
— Ну, хорошо, ступай, да, смотри, не попадайся!
— О. дьякон, дайте табаку понюхать, свой весь вышел,— смеется выпущенный.
— Иди-ко сюда, я тебе задам понюхать, в другой раз не захочешь! — смеется о. дьякон, стараясь добраться до смельчака, но тот успел уже скрыться между партами
А то захочет о. дьякон спросить кого-нибудь.
— Эй ты, такой сякой, как поется «Господи воззвах» на пятый глас?
— Г-о-споди воз-звах...
— Врешь. Ну а ты, у печки сидящий и ничего неделающий?
У печки сидящий и ничего неделающий заводит на пятый глас, но врет немилосердно.
— Балда, голова-то, видно, песком набита!
— У кого, о. дьякон?
— Конечно, у тебя.
— А я думал...
— То-то ты тут много выдумал у печки-то, в тепле-то!
— Какая у вас, о. дьякон, борода толстая да пушистая.
— Ах ты!
— Поди, вас жена-то дома по бороде-то гладит, гладит...
И так далее до конца класса.
В перемены велись, когда не было войны, обыкновенно разговоры про всякую-всячину, начиная с инспекторской козы и кончая протодьяконом. Последний особенно интересовал всех, и об нем ходили чуть не мифические рассказы. У него в квартире жил Гоминов, и от него бурса узнала много интересного, так что он представлялся каким-то героем. Наслушавшись таких рассказов, я с особенным вниманием рассматривал его физиономию, но ничего особенного в ней не находил, кроме страшно раскрытого рта.
— Надо было нам затащить кадочку с капустой в погреб,— рассказывает Гоминов собравшимся слушателям,— кучер, я да еще стряпка дотащили ее кое-как до погреба, но в двери она не идет и делу конец. Бились-бились, позвали соседнего кучера, здоровенный такой детина, нет, нейдет наша кадочка, и баста. Приезжает протодьякон домой, так и так, мол,— не могли затащить кадочку в погреб. Протодьякон только рассмеялся. После обеда пошел сн к погребу, приналег плечом, кадочка, как по маслу, а одного косяка как не бывало.