Иржи быстрыми и уверенными мазками писал свой первый на чужой земле этюд, получая огромное удовольствие от этого занятия. Где-то там, далеко, на задворках сознания, остался громкоголосый Фаркаш, что-то с кем-то обсуждающий. Спрятались и притупились грустные мысли и непонятные чувства, поселившиеся в его душе с тех пор, как он здесь оказался. Не осталось ничего, кроме холста, отражающего краски двух переплетающихся друг с другом стихий и эйфории, возникающей от полета собственного вдохновения.
Спустя два часа художник положил кисти, отвел глаза от холста и вздрогнул: с ним рядом, за спиной и вокруг хвойников тесной толпой стояли люди. Они молча смотрели на этюд. Довольный Фаркаш сидел у его ног, вгрызаясь в откуда-то взятый ярко-малиновый сочный фрукт. Увидев взгляд Иржи, он улыбнулся и подмигнул, кивнув на толпу:
— А это — заказчики! Я уже свое отработал, дело за тобой.
Толпа пришла в движение, выстраиваясь в некое подобие очереди.
— Я принимаю заказы только на портретные карандашные наброски. — Объявил он людям. — Пейзажи, натюрморты и портреты в красках пока не продаю.
— Давай, парень, — сказал стоящий первым бородатый мужчина с солидным брюшком, — рисуй! Вставлю в рамку, подарю жене! Пусть любуется, пока я в отъезде.
Иржи несколько минут всматривался в его лицо, подмечая личностные особенности и проявления характера, выраженные на лице первого заказчика. И вот он, наконец, взял лист и карандаш. Четкие, жесткие штрихи, растушевка, акцент на блеске глаз и спрятанной в морщинах хитринке, изгиб губ человека, любящего и умеющего с наслаждением кушать и пить хорошие вина — мужчина на листе, как живой, смотрел на свой оригинал.
— Молодец, пацан. Держи свои три монеты! — И в большой карман Иржи на груди, где лежали чистые, не использованные кисти, упали денежки. Парень улыбнулся. А вскочивший Фаркаш прошептал, что это он установил цену и привлек народ.
— Ты гений, мой друг! — Оценил он поступок Йожефа. — Только объясни, пожалуйста, людям, что бумаги хватит только на пятнадцать портретов.
— Так ты рисуй, а я сбегаю за бумагой!
— За бумагой и карандашами мы и так сходим. Но я тоже не железный. Пообещай, что вернемся завтра.
Второй заказчицей была дама из весьма богатого сословия с маленькой дочкой, одетой в короткие штанишки, полосатые чулочки и туфельки с помпонами. Тоненькую косичку переплетали бусики, заканчивающиеся золотыми колечками и колокольцами.
— Нас можно нарисовать вместе? — Спросила она.
— Вы — мама?
— Нет, я — тетя.
— Детка, — обратился Иржи к девочке, — расскажи о своей тете. Куда вам нравится ходить вместе?
Девочка, перестав вертеть головой, с загоревшимися глазками начала рассказывать, где они с тетей были, куда ходили, кого видели и каких замечательных кукол купили. А женщина ласковыми глазами смотрела ей в лицо.
Когда художник отдавал портрет, стоявшие сзади люди заулыбались: тетя и племянница на бумаге с такой бесконечной любовью смотрели друг на друга!
Дальше перед ним встал высокомерный светловолосый эльф. Он так задрал свой породистый прямой нос, что казалось, ему физически неприятно стоять среди этих дурно пахнущих, совершенно ничтожных людишек, не ведающих высокой философии Вековечного леса, дающей своим детям истинное просветление и гармонию. Иржи его таким и изобразил. Эльф сморщился, словно ему предложили вместо мороженого кислый лимон, но стоящая сзади и вокруг публика так громко выражала свое восхищение поднятыми большими пальцами и одобрительным смехом, что тому пришлось забрать свой портрет, заплатив оговоренные три монеты.
Толстая троллиха, выгуливающая огромного, борцовского вида мужа, заказала его изображение, уточнив, что тот должен получиться красивым, чувственным и обаятельным. Взглянув на унылую крупную физиономию с отвисшей губой и переломанным носом, а также равнодушными маленькими глазками, Иржи задумался.
— А скажите, госпожа, вы давно женаты?
— Ой, давно, милый. Он уже и забыл, когда это случилось. Тогда его карьера только начиналась! Он носил меня на руках, говорил такие словечки! — Троллиха захихикала, а очередь, представив толстуху в лапах огромного тролля, несколько ужаснулась. И вообще, о чем эта глыба мышц может говорить? Да и умеет ли?