— Да, отец!
Кайрен произносил это теплое слово кровного родства с большим удовольствием. Тот, кого он считал своим настоящим отцом всю жизнь, умер, едва мальчику исполнилось четыре года. Да, Ироон чтил Бериина, но заботливой мужской руки никогда не чувствовал. А тут вдруг оказывается, что его родной отец — сам ректор Академии! Перед которым благоговели и трепетали все студенты, почитая наравне с Богами! И теплая волна радости, удивления и признательности к тому, кто шел рядом и не оттолкнул, когда Ироон назвал его отцом, захлестывала душу и сердце совсем не молодого, а вполне состоявшегося и самостоятельного, Главы Клана.
Эрайен прибавил шаг и пошел впереди, внимательно приглядываясь и прислушиваясь. Все домики были одинаково темны, скособочены, а окна наглухо забраны ставнями. Несмотря на утро, печи не топились, голоса животных не слышались, и складывалось впечатление, что деревенька покинута жителями навсегда.
— Нам сюда. — Глухо сказал Эрайен и толкнул ладонью ветхую дверь.
Пройдя холодные сени с наваленным по углам мусором, ректор открыл дверь избы. Внутри раздалось тихое шуршание, и негромкий хлопок.
— Войт, старый пройдоха, хоть от меня в погребе не прячься! Я ж достану! — Громогласно объявил свой приход ректор.
В углу избы поднялись две половицы, и показалась заросшая волосами голова, посередине которой торчал длинный нос и два глаза, в которых промелькнули искры узнавания. Вскоре в этих путаных зарослях обнаружился улыбающийся рот с голубоватыми крепкими зубами.
— Ай, господин Тим!
Доски полетели в стороны, и из-под пола вылез тощий высокий мужик в замызганной, местами порванной рубахе. В отверстие тут же выскочили две круглые детские рожицы.
— Манька, Ванька! А ну идите сюда! Смотрите, что вам принес дядька Тимофей! — Герин полез в сумку и достал два петушка на палочке.
Мальчик постарше и совсем маленькая девочка вылезли из отверстия и подбежали к ректору, обняв его ноги.
— Будет, будет! — Он потрепал их нечесаные головы и сел на старую лавку. Дети тут же забрались к нему на колени, схватив гостинец.
— Что у вас творится в долине, Войт? Снег там, где должны цвести розы… год назад у вас была веселая и гостеприимная деревня. Что произошло? Где животные? Где твоя жена, Войт?
— Давненько тебя, Тим, тут не было! — Мужик сел рядом и, положив локти на колени, согнул плечи и заплакал. — Забрали мою Дариньку. Многих баб забрали. И скотину, и детей. Пришли воины: эльфы, люди. Командиром у них — черное, как головешка, страховидло. Глаза — красные, смотрит, как лучами просвечивает. На лысой голове — узоры. Страшный. Мы и двинуться не могли. Хорошо, детей дома оставили, как сердце чувствовало, что не надо брать их на площадь. Вот они согнали живность, баб, и стоим мы, как мертвые, не шевелимся… Потом черный приказал, и они пошли. Едва нас попустило, один из мужиков крикнул, мол, что творите, нелюди?! А они его раз мечом, и — пополам… Вот сидим теперь, прячемся. Хорошо, ты, как уходил в тот раз, плитку на кристаллах подарил. На ней и готовим, и ей же греемся. Вот такие у нас дела.
— А у соседей не бывали?
— Да что ты! Говорят, некоторые по лесам разбежались, по пещерам. Да только верится с трудом. Этот черный махнет рукой — они из своих пещер сами выйдут.
— Спасибо, Войт. Пойдем мы. Торопимся.
— Береги вас Боги, добрые люди! Эх, вернулись бы прежние времена, посидели бы, попели…
— Дадут Боги, попоем, Войт. Держитесь!
И Эрайен, кивнув головой, вышел под непрекращающийся дождь, а за ним — Ироон.
— Что будем делать?
— Мать говорила, ты можешь менять ипостаси?
— Значит, она перед смертью сказала, что я — Ваш сын?
— Да, Ироон. И, поверь, это было полной неожиданностью. Ты можешь стать вороном? Вижу, их тут кругом в избытке.
— Без проблем.
Перед ректором на земле сидел черный нахохленный ворон, поблескивая то одним, то другим глазом.
— Отлично! Летим в их логово. В Жабий дворец. Не забудь — никакой магии!
И скоро два черных ворона мерно взмахивали крыльями над корявым безлиственным лесом.
Дворец, некогда построенный гномами для Жаб из поделочного розовато-малинового мрамора, сверху выглядел грязным и заброшенным. Вороны, покружив над ним и прилегающим парком, опустились на обросшие мхом ветки хвойного дерева, с которого печально облетали бурые иголки, наполняя сырой воздух шелестящим рыжим дождем.
Птичьи глаза были зоркими и внимательными. Но темные окна дворца, куда они всматривались, были пусты и неухожены. На рамах висела серая паутина с прилипшими к ней тусклыми листьями.