Художник
Девушка смотрела на лебедей. Большие белые птицы величаво изгибали шеи, пытаясь выловить из мутной реки редкие крошки хлеба, сварливо переругивались, расправляли крылья и чистили перья, иногда перелетали с места на место... Она просто сидела у самой кромки воды и смотрела. На лебедей, на затянутое тучами небо, на отражавшую его гладь Влтавы. А художник, примостившийся в тихом уголке между облетающих ив, смотрел на нее.
Он взялся за карандаш не сразу. В этот раз для того, чтобы увидеть, потребовалось время, хотя обычно ему хватало всего пары мгновений и одного пристального взгляда. К счастью, его случайная модель даже не думала уходить. Она сидела неподвижно уже больше получаса, лишь иногда поднимая руку, чтобы стереть набегавшие на глаза слезы. Ветер ласково перебирал золотые с рыжим отливом пряди, словно пытаясь утешить, теребил обмотанный вокруг шеи платок, касался прохладными пальцами испачканных тушью щек, но девушка не обращала на него внимания. Художника она не замечала тем более, так что он мог не опасаться непонимания и вполне закономерного возмущения. Многие из тех, кого он рисовал, относились к его маленькому хобби весьма холодно. Кто-то просто уходил, кто-то грубил, кто-то грозил пожаловаться в полицию... Он не обижался. Он понимал, что чувствуют эти люди.
Постепенно лист под его руками утратил свою белизну. Короткие и длинные, темные и едва заметные штрихи медленно складывались в портрет, перенося на бумагу черты той, что сидела на берегу. Тонкие дуги бровей, чуть-чуть приподнятый кверху аккуратный нос, широко распахнутые серые глаза (тут крадущий цвета грифель ни капли не соврал), мягко очерченные скулы, упрямая линия губ... Точности портрета могли бы позавидовать фотографы, но одно явное отличие между живой девушкой и нарисованной все же было. Первая плакала, вторая улыбалась.
Поначалу художник хотел нарисовать улыбку широкой и открытой, но передумал. Этой девушке не пришлась бы к лицу слишком явная, заражающая всех вокруг радость. Те, кто держат горе в себе, даже в одиночестве пытаясь сохранить лицо, и радуются обычно в душе. Они улыбаются иначе: робко, осторожно, словно боясь спугнуть пляшущие в глазах смешинки. Его безымянная муза не обидится на то, что он не стал уподоблять ее звездам глянцевых журналов, сверкающим белозубыми улыбками с обложек. Она, скорее всего, никогда не увидит этот портрет, а если и увидит, то ей уже будет не до обид. Счастливые люди редко на кого-то обижаются, да и что взять с бедного художника, залюбовавшегося завитком возле уха или родинкой над губой...
Он не заметил, как девушка ушла. Ему больше не нужно было постоянно видеть ее перед собой: теперь он жил тем, что выходило из-под его рук, становясь все более настоящим. В приступе вдохновения он не обратил внимания на то, как случайно забредшая в его укромный уголок женщина, одна из полчища туристов, что наводняли находящийся неподалеку Карлов мост, остановилась за плечом художника, да так и простояла там до тех пор, пока он не закончил рисунок. Сделав последний штрих, он отложил карандаш и шумно выдохнул, пытаясь успокоить отчаянно колотившееся сердце. Как и всегда в такие моменты, в груди стало тесно и горячо, но он знал, что так и надо. Именно так и надо, а все остальное имеет мало значения...
- Quanto costa? – тихо спросила замершая позади женщина.
Художник обернулся рывком. Он не любил, когда его отвлекают от его же работ, но в глазах пожилой итальянки с фотоаппаратом на груди читалось неподдельное восхищение.
- How much? – повторила она, указывая на портрет.
Художник лишь улыбнулся. Он не знал ни итальянского, ни английского, но эти фразы слышал неоднократно. И всегда повторял один и тот же заученный ответ.
- Sorry. Not for sale.
Туристка расстроено вздохнула, но, всмотревшись в его лицо, понимающе кивнула и отошла в сторону. Он надеялся, что больше его не побеспокоят, но сегодня привычное убежище оказалось на удивление людным местом.
- Гляжу, ты и впрямь мастер? – тяжелая рука легла на плечо, мешая повернуться, но этого и не требовалось: художник узнал голос. Несмотря на прошедшие годы, прокуренный, с хрипотцой баритон ничуть не изменился. Судя по мертвой хватке сжавших плечо пальцев, обладатель голоса тоже остался прежним. – Пойдем, разговор есть.
- Итак, Томаш Новак, тридцать шесть лет, холост, детей нет, близких родственников тоже. Не судим, в армии не служил по состоянию здоровья. Безработный. Живет за счет частных уроков рисования и торговли живописью. Ни то, ни другое не приносит стабильного дохода. Снимает чердак на окраине. Все правильно?
Томаш рассеяно наблюдал за тем, как тает пенка на поданном ему капучино. Аромат кофе манил. Художник давно не пил ничего подобного, с утра до вечера хлебая растворимую дрянь по 50 крон за банку. Ему странно было думать, что содержимое маленькой чашки, стоящей перед ним, стоит в разы дороже. В ресторане, в который его привели, о дороговизне кричало все, начиная от нахально блестящих столовых приборов, заканчивая вычурными зеркалами в полстены. Это тоже казалось странным: хозяин ресторана, Павел Моравек, отнюдь не выглядел безвкусным человеком. Подтянутый и элегантный, он совсем не вписывался в атмосферу чрезмерной роскоши, которая окружала его. Впрочем, Томаш в своих стареньких джинсах, потертой куртке и черпающих воду ботинках наверняка выглядел здесь еще более чужеродно.