- Вы молчите. Я что-то упустил?
- Нет, все правильно.
- Тогда почему вы молчите?
- Простите, я задумался.
- О чем же, если не секрет?
- У вас прекрасное заведение. Я... никогда не бывал в таких местах.
Моравек довольно осклабился и полез в карман. Щелкнул портсигар, запах кофе растворился в тонкой струйке табачного дыма. Тоже, как ни странно, ароматного.
- Не сомневаюсь. Итак, господин Новак, как вы уже поняли, я тщательно изучил вашу биографию. Полагаю, вы также догадываетесь, почему я это сделал. И что мне от вас нужно.
Вместо ответа Томаш перевел взгляд на сидящего по правую руку от Моравека человека. Художник уже знал, зачем его привели сюда и кому он обязан сомнительной радостью знакомства с одним из влиятельных дельцов Праги. Они с Петером никогда не были приятелями, но вышло так, что именно случайно встреченному однокласснику Томаш выболтал секрет, который не доверял никому. Позднее он не раз жалел об этом. Как видно, не зря.
- И что же?
- Вы хотите, чтоб я говорил прямо? Хорошо. Петер рассказал мне вашу историю. Разумеется, сначала я не поверил. Спьяну любой наболтает все, что угодно, а уж когда речь заходит о натурах творческих, с тонкой душевной организацией... Умение менять человеческую судьбу посредством картинок – чушь какая! – Моравек неприятно усмехнулся. – Однако Петер был весьма убедителен. К тому же он не похож на легковерного человека. Ему нужны были доказательства, и он получил их. Что там у вас в папке? Портреты? Думаю, про некоторые из них мой помощник многое может рассказать. Но суть не в этом... Видите ли, Томаш, я нуждаюсь в ваших услугах.
Новак вновь уставился в чашку. Он знал, что будет дальше. Сейчас Моравек предложит свою цену. Потом увеличит ее вдвое. Потом втрое, вчетверо... Насколько хватит его щедрости. А потом начнет угрожать. Томаш хорошо умел читать по лицам. Слишком хорошо.
Он понял это еще в школе, когда впервые попробовал рисовать не обычные детские каракули, а настоящие портреты. Стоило ему взять карандаш и повнимательней вглядеться в лицо человека, как он вдруг понимал, что у того на душе, что его гнетет или радует, о чем он больше всего думает и чего страстно желает. А потом Томаш начинал рисовать, и все менялось. Отдаленное, скрытое неприступной стеной времени будущее вдруг становилось ближе, сначала обретая лишь размытые очертания, но постепенно становясь все четче и четче. Это он, Томаш рисовал то, чего еще нет, но что теперь обязательно случится. Одноклассница залила чернилами белый фартук и боится, что ее отругают дома? Ничего подобного, ее отца после долгого ожидания наконец-то повысили по службе, поэтому в доме сегодня будет праздник и никто не обратит внимания на испорченную школьную форму. Учительница пришла на урок с темными кругами под глазами из-за того, что всю ночь просидела у постели больной матери? Не беда, старушка поправится и проживет еще десяток лет, радуя всех не по годам здравым умом и хорошим настроением. У кондуктора в трамвае умерла собака? Через три месяца он найдет у своего порога смешного лопоухого щенка, который станет ему верным другом. Незнакомая молодая женщина рыдает на парковой скамье, из-за того, что две недели назад потеряла долгожданного ребенка? Через полтора года у нее родится двойня, мальчик и девочка...
Томаш рисовал все чаще и чаще, отыскивая в толпе угрюмые, озабоченные, усталые, печальные, окаменевшие от горя лица. С головой погружаясь в чужую жизнь, он бережно, с любовью выправлял те линии, которые казались ему неправильными. Хорошие люди не должны страдать, так пусть они улыбаются, смеются, радуются каждому дню, не боясь, что когда-нибудь за этим последует новая боль. Томаш рисовал счастье и был счастлив сам.
Его мало волновало, что творчество отбирает слишком много его собственной жизни. По сути, этой жизни у него и не было. Он жил в маленькой комнатушке под самой крышей, перебиваясь скудными завтраками из хлеба, консервов и дрянного кофе и еще более скудными ужинами из чего придется. Летом его убежище превращалась в пекло, а зимой – в ледяную берлогу, а по ночам было слышно, как по черепице стучат коготками голуби и вороны. Плохонькие акварельки с изображениями любимых туристами достопримечательностей не пользовались спросом – кто захочет покупать что-то у тощего, похожего на бродягу типа с длинными патлами, но позволяли хоть как-то сводить концы с концами. Ни друзей, ни родных у Томаша не было, но он привык к этому. Одиночество тяготило его лишь изредка, когда он долго никого не рисовал. Тогда он шел на улицу и очень скоро снова нырял в ласковые и теплые волны будущего счастья, пусть не своего, но зато им самим сотворенного. Это было делом его жизни, его предназначением... И все же он изменил ему. Всего однажды, но последствия той ошибки долго отравляли память Томаша. Поддавшись кратковременной ярости – чувству разрушительному и непривычному, он убедился, что умеет не только дарить счастье, но и отнимать. И второе удалось ему едва ли не лучше... Он обещал себе никогда больше не совершать подобного, но теперь Моравек потребует именно этого. И Томашу придется согласиться, потому что отказа его опасный наниматель не потерпит.