Сначала художник пытался смотреть видео, но вскоре досадливо отбросил пульт. Сладить с новомодным dvd-плеером оказалось сложно, да и от тех нескольких кадров, что Томаш смог-таки просмотреть, было мало толку. Безымянный человек улыбался с них глупо и широко, словно манекен, а рядом точно так же скалился Моравек. Они жали друг другу руки, перекидывались плоскими шутками, громко смеялись над ними... Каждый пытался заверить другого в вечной дружбе, и оба не верили в это ни секунды. Потом в кадре появилась изящная шатенка с пухлыми губами и томными, бархатными глазами. Дальше Новак не смотрел. О своей жене Моравек не сказал ни слова, но Томаш не сомневался, что на нее Павлу плевать. Она была очередным трофеем, который в итоге все же уплыл к другому, изящной статуэткой, которую хорошо поставить на камин, чтобы потом хвастаться перед гостями. Такие люди, как Моравек, вряд ли умеют любить. Наверняка его бывший друг ничем не лучше, так к чему терзаться?
Томаш нехотя поднял с дивана первую попавшуюся фотографию. На ней, как назло, вновь оказались Моравек с женой. Со следующими двумя повезло больше: на одной нужный Томашу человек сидел за столом, держа возле уха мобильной телефон, на другой он гордо демонстрировал пойманную на удочку рыбину. После недолгого колебания Новак выбрал последнее фото. Оно было настоящим, без налета угодливой фальши и напускной успешности. Кареглазый прожил запечатленный миг искренне, всей душой, и теперь Томаш мог читать его как открытую книгу.
Подойдя к мольберту, Новак закрепил фото над листом бумаги. Задумчиво коснулся все еще непослушного мизинца, сделал шаг назад, потом вперед, принялся перебирать карандаши... Он зачем-то тянул время, хотя понимал, что передумать и отказаться уже нельзя. Моравек не оставил ему выбора. Он получит то, что хочет, так или иначе, так зачем медлить? Лучше покончить со всем этим и уйти, не важно, с деньгами или без. Лишь бы оказаться подальше отсюда...
Тряхнув головой, Томаш на секунду зажмурился, а потом вперил взгляд в приколотое к мольберту фото. Безымянный был красив той мужественной, неброской красотой, что свойственна деловым людям. Волевой подбородок с ямочкой, небольшие проницательные глаза под густыми бровями, подвижные губы, привыкшие изображать любые гримасы, короткая спортивная стрижка, атлетичная фигура... Спортсмен или просто следит за собой? Такой вряд ли станет прилежно заниматься нелюбимым делом, так что скорее первое. Дерзкий взгляд выдает лидера, но изредка из глубины все еще рвется что-то озорное, мальчишеское. Увлекающийся, азартный человек, он умеет радоваться жизни, брать от нее все, даже то, что ему не принадлежит... Чужие деньги. Чужую жену. Ради чего? Удовлетворения амбиций? Минутного злорадства от победы над заклятым соперником? Самодовольной радости от обладания заслуженным призом? Это не так уж сложно и выяснить.
Грифель коснулся бумаги, протянув за собой бледно-серую линию, затем еще одну, и еще, и еще... Молодой парень беспечно и гордо улыбался с глянцевой фотобумаги, не подозревая, что ждет его вскоре. Да и откуда ему знать, ведь он сейчас далеко, за много километров от промозглой чешской осени... Он весел, доволен жизнью и самую малость взволнован, но это немудрено, ведь он провернул такую аферу, что менее везучие коллеги по бизнесу могут лишь кусать локти от зависти. Удача любит дерзких, вот и кареглазый не прогадал, сыграв в кошки-мышки со старым матерым львом... Выиграв у него. Победа пьянит, ударяет в голову не хуже шампанского, но особенную прелесть ей придает близость той, ради кого все и затевалось. Моравек, да и все вокруг считали ее лишь красивой куклой, но они были либо слепцами, либо дураками, а может, дурак он сам, но это не так уж важно. В его жизни хватало разочарований, и он научился не принимать их близко к сердцу. Нужно просто жить, для себя или для кого-то еще, и не оглядываться назад, ведь впереди еще так много непройденных дорог. Некоторые ведут в никуда, другие и вовсе могут стать последним, что он запомнит в своей жизни, но он готов рискнуть. Лишь бы по-прежнему чувствовать на губах невесомый, как прикосновенье ветра, привкус шампанского...
Карандаш выпал из пальцев, сухо стукнув о бетонный пол. Тяжело дыша, Томаш подошел к окну и распахнул створки. В лицо ударила волна сырого, по-ноябрьски горького воздуха. Он пах совсем иначе, чем тот ветер, который сейчас вдыхал одурачивший Моравека аферист. Мальчишка... Беспечный, эгоистичный, удачливый, а главное, счастливый мальчишка, неужели он думал, что его так просто оставят в покое? Неужели он не боялся мести, которую сейчас руками Томаша творит обманутый им враг? Или он вообще не умеет бояться? Не умеет бояться, завидовать, ненавидеть... Не умеет страдать. Или все же нет?
Обернувшись к портрету, художник несколько минут стоял неподвижно, затем медленно наклонился и поднял карандаш. Пришедшая в голову идея сперва показалась ему безумной, но она принесла с собой надежду, отмахнуться от которой Томаш не смог. До сих пор, глядя на фото, он пытался увидеть настоящее, но всегда ли кареглазый чувствовал то же, что и сейчас? Неужели он только улыбался, неужели ни разу не испытывал боли, не терял, не отчаивался, не мучился от одиночества? Человек не может быть счастлив всю жизнь, даже в самой удачной судьбе бывают горькие минуты. Что если заглянуть чуть глубже, проникнуть под покров нынешнего благополучия? У Томаша легко получалось видеть недавнее прошлое, но он не пытался пройти чуть дальше назад... Обычно этого и не требовалась, но сейчас не осталось другого выхода. Моравек проницателен, если портрет будет недостаточно реалистичен, он мигом заметит это. Томашу придется использовать свой дар, так или иначе... Разница только в этом «или». И насколько она окажется значима, зависит лишь от Томаша.
С величайшей осторожностью художник возвращался к событиям, минувшим неделю назад, месяц, два, полгода, год... Картинки чужой жизни мелькали, словно в ретроспективе, отматываясь назад. Томаш увидел немало радостного, стыдного, расчетливого, глупого, искреннего, обидного... Неприятности не обошли стороной бывшего приятеля Моравека, но ему раз за разом удавалось выходить сухим из воды. А вот горя - настоящего горя так и не находилось...
Томаш облизал губы и украдкой смахнул со лба каплю пота. Ворошить чужое прошлое оказалось не так уж просто, и чем дальше он удалялся от точки отсчета под названием «сегодня», тем тяжелее становился каждый следующий шаг. Но он уже зашел слишком далеко, чтобы отступать. Значит, нужно терпеть.
Он нашел искомое на исходе третьего года. Чужая боль полоснула по нервам бритвой, но Томаш не позволил себе упустить только-только обретшее четкость видение. Знакомое до мелочей фото давно померкло, расплылось, как отражение на потревоженной глади воды. Словно его никогда и не существовало... Словно фото еще не было сделано. Сейчас художник видел кареглазого совсем другим. Сошедшиеся в одну линию брови, упрямо сжатые губы, подрагивающие ресницы, стиснутые кулаки... Павел Моравек отдал бы многое, чтобы увидеть это. Что ж, он получит то, что хочет.
Томаш еще никогда не рисовал так быстро. Карандаш летал над бумагой, рискуя вырваться из пальцев и в то же время составляя с ними одно целое. Быстрые, порой неаккуратные штрихи ложились на лист, торопясь поймать мгновение, которое художнику удалось выловить из вязкой мути прошлого. Время сопротивлялось, норовя возобновить привычный ход, а заодно увлечь за собой наглеца, дерзнувшего перечить главнейшему из законов природы, но Томаш держался. Ему осталось не так уж много: вот тут слегка подправить уголок губ, вот тут почетче обрисовать скулу, и, конечно, не забыть глаза... Глаза - это самое важное, без них портрет не будет настоящим, он так и останется убогой мазней, в которую не поверит даже Петер. Только бы не отвлечься, не замешкаться, не ошибиться... Совершить подобное второй раз Томашу не под силу. У него есть только одна попытка. Одна попытка - и две жизни на кону...
Когда он оторвался от мольберта, за окном уже начало смеркаться. Розоватые закатные лучи длинными лентами тянулись через всю комнату, придавая обстановке слабое подобие уюта. В легких кольнуло, словно Томаш долгое время провел без воздуха и только сейчас вынырнул на поверхность. Не веря своим глазам, он сделал шаг назад и невольно вздрогнул. Темноволосый человек, глядящий на него с портрета, был все так же красив, дерзок и хитер, но при этом абсолютно несчастен. А еще он был на два с лишним года моложе, чем тот, кто улыбался с приколотого к мольберту фото.