Пожарные так и не смогли спасти дом. Старая развалина, полная высохшей деревянной мебели, прогорела от подвалов до крыши. По слухам, пожар начался на верхних этажах и быстро охватил все здание. Причину пока не установили: скорее всего, кто-то закурил в постели, да так и уснул. Спасшиеся жильцы наперебой обвиняли друг друга, пока не пришли к выводу, что во всем виноват не то бомж, не то наркоман, живший на чердаке и частенько засиживавшийся со светом до поздней ночи. Одни говорили, что он задохнулся в дыму, другие уверяли, что пожарные вытаскивали кого-то сверху, третьим было плевать, кто виноват и жив ли он, лишь бы им возместили причиненный пожаром ущерб. Как бы то ни было, назвавшийся Петером широкоплечий человек, бродивший возле обгоревшего остова дома несколько дней спустя, остался доволен услышанным. Он душевно поболтал со всезнающими кумушками, которые не преминули слететься на пепелище, словно любопытные вороны, придирчиво осмотрел почерневшие дыры окон, пару раз сфотографировал разрушенное здание на мобильник и уехал, мягко хлопнув дверью дорогой иномарки. Соседки пошушукались ему вслед и лишь пожали плечами. Мало ли что здесь понадобилось столь представительному господину, и уж навряд ли он может иметь отношение к случившейся трагедии...
- Обедать будете?
Томаш нехотя разлепил веки и постарался сфокусировать взгляд на появившемся над ним лице. С каждым разом это получалось все быстрее, однако тренироваться предстояло еще немало...
- Я не голоден.
- Ах да, ну конечно. Вы же воздухом питаетесь, - вздохнула медсестра, поправляя капельницу.
Томаш лишь слабо улыбнулся. Ему нравилась эта немолодая добродушная женщина с круглым лицом и сеточкой тонких морщин в уголках глаз. Ее звали Сара, и она обращалась с ним не как с забинтованной с ног до головы колодой, которой он, по сути, и являлся, а как с человеком. Пусть чужим, пусть больным и нелюдимым, но все-таки...
- Какая сегодня погода? - мягко спросил Томаш, стараясь не принюхиваться к запаху, поднимавшемуся над еще не остывшим варевом. Сложно было сказать, что это был за суп, но сейчас его аромат казался Томашу самым аппетитным на свете. Беда в том, что он пока не мог есть, не расплескивая еду по всей простыне, поэтому предпочитал это делать в одиночестве и совсем по чуть-чуть.