- Как всегда в это время года, - пожала плечами медсестра. - Мерзкая. Зато воздух такой чистый... К вам так никто и не приходил?
- Нет. Я же говорил...
- Что никто не придет. Да помню я. Думала, вдруг вы стесняетесь известить кого надо.
- Почему? - удивился Томаш.
- Так вы всего стесняетесь, - заявила Сара. - Вы вот кто по профессии?
- По профессии... Боюсь, уже никто.
- Как это? - озабоченно нахмурилась она.
Томаш снова закрыл глаза, стараясь отгородиться от чужого беспокойства. Это было странно и непривычно - знать, что кому-то есть дело до того, как он себя чувствует, о чем думает, чего хочет... Иногда даже неприятно. Вопросы вынуждали вспоминать недавние события и задумываться о будущем, а ни того, ни другого Томаш мучительно не хотел. Он знал, что белое спокойствие больничной палаты продлится недолго, что за порогом приютившей его клиники остался мир, все такой же равнодушный, расчетливый и порой жестокий, что ему предстоит заново учиться жить в этом мире... Как? Не имея за душой ничего, кроме сомнительного дара, который привел его на эту койку, и не зная, куда теперь идти... Иногда Томашу казалось, что он справится, но чаще - что лучше бы пожарные приехали чуть позже.
- Я был художником. Но теперь... Все сгорело. И я не знаю, хочу ли я начать заново.
- Художником? - Сара сочувственно посмотрела на его стянутые бинтами руки. - Да уж, несладко вам придется поначалу. А почему не знаете?
- Кому это нужно в наше время? К тому же я плохой художник. Я не умею рисовать то, что люди хотят видеть, - неожиданно для себя усмехнулся Томаш. - Странно, правда?
- Что ж тут странного? Они порой такого хотят, что никакой волшебник не сотворит. А на правду глаза закрывают. Правда-то, она редко кому нравится, что в зеркале, что в жизни. Значит, говорите, все сгорело?
- Да.
- И картины, и краски, и кисти...
- Да.
- И бумага? Или на чем вы там рисуете?
- Вы думаете, пожар мог пощадить бумагу? - улыбнулся Томаш.
- Ах, ну да, - спохватилась Сара. - И все ваши вещи?
- Да.
- И деньги?
- Да.
- Тогда вам повезло.
Огорошенный таким ответом, Томаш на время потерял дар речи. А как только обрел...
Шум, раздавшийся в коридоре, больше всего напоминал птичий гомон. Пестрая разноголосица просачивалась под закрытую дверь, набирая громкость и без сожаления разрушая неживую, стерильную тишину палаты. Вскоре к голосам прибавился и звук шагов. Спустя несколько секунд дверь отворилась и в помещение, о чем-то оживленно споря, ворвалась группа молодых людей. Увидев распластанного на койке Томаша, они притихли и дружно поспешили ретироваться, но дверной проем отказался вмещать столько человек одновременно.
- Вы что, совсем?! - зашипела на них медсестра. - Кафедра в конце коридора, сколько раз повторять!
- Извините, мы... Мы уже уходим! - попыталась оправдаться невысокая девушка с кипой тетрадок, прижатой к груди.
- Быстро!!! - страшным голосом прошептала Сара.
Одна тетрадка все же выпала из рук девушки. Неловко пытаясь поднять ее, студентка выронила все остальные и тут же, ойкнув, принялась собирать. Сара гневно сопела, остальные студенты нетерпеливо переминались за порогом, а Новак не мог отвести взгляда от рассыпавшихся по плечам девушки медовых волос. Серые глаза смотрели в пол, но Томашу не было необходимости смотреть в них, чтобы узнать. А еще - понять, что их выражение неуловимо изменилось с тех пор, как он видел их в последний раз. Он просто почувствовал это, так же как и всегда, когда чутье художника брало верх над зрением обычного человека. Боль ушла, растворившись в чем-то новом. Любопытстве, влюбленности, азарте, спокойствии? Кто знает... Да это не так уж и важно.
Когда дверь закрылась, Сара еще некоторое время ворчала на нерадивых практикантов, превративших приличную больницу в форменный дурдом, но Томаш не слушал ее. Глупо улыбаясь, он смотрел прямо перед собой в распахнутое окно, за которым падали редкие капли. Он так давно не видел, как нарисованное им становится реальностью, что забыл, как это бывает. Отголосок чужого счастья - не придуманного, сотворенного с помощью карандаша и бумаги, а живого, настоящего - забрался в душу легко и незаметно и теперь бился внутри, словно огонек лампады.
- Безобразие, - веско повторила Сара, в последний раз неодобрительно зыркнув на дверь. - Ходят тут, день деньской от них покоя нет. Шумят, бумажками размахивают, пациентов, вон, мне пугают... Так вот, о чем это я. Повезло, говорю, вам.
- Почему? - Томаш даже не сразу вспомнил, о чем шла речь.
- Да потому что все сгорело, а вы живы. И вы еще не рады?
- Рад, - после долгой паузы ответил Томаш. - Вы даже не представляете как.
- Так-то лучше, - покровительственно хмыкнула Сара. Кажется, она была несколько озадачена столь быстрой переменой в настроении пациента. - Краски можно купить, деньги заработать... Да что я говорю, вы же и сами понимаете. Рисовать-то не бросите?
- Не брошу. Ни за что.
Она одобрительно улыбнулась и попрощалась до вечера. Проводив ее взглядом, Томаш осторожно опустился на подушки. Теплота в груди никуда не делась, он почти боялся дышать, чтобы случайно не растерять ее. Страх перед будущим не ушел, но теперь к нему добавилось странное ощущение, что все рано или поздно образуется. Построить свое пусть не счастье, пусть хотя бы относительное благополучие тяжелее, чем чужое, но разве он пытался? Кареглазый приятель Моравека научил его рисковать, и для первого раза получилось не так уж плохо. Он жив, он не предал свой дар, а что до потерь... Сара права: краски, бумага и никогда не принадлежавшие ему деньги - это не так уж и много.
Новак поднял забинтованные руки и бережно положил на одеяло. Непослушные пальцы под толстым слоем марли оживали постепенно, напоминая о себе в основном болью, но это была правильная боль. Она сулила выздоровление.
Томашу неудержимо хотелось рисовать.