Они придут за ней и отправят её в «Сан-Квентин», где она, в отличие от Лоуренса, будет считать дни до своей смертной казни.
«Ты, может быть, сумела бы достичь моего уровня», — Аманда снова слышит его. Её так раздражает, что он говорит с ней даже тогда, когда она к нему не приходит. Ей так отвратительна мысль о том, что он её понимает. Она представляет его снисходительный взгляд и шелестящий голос — уверена, что тот станет говорить ей о том, что это только начало. О том, что она не сможет остановиться.
С отчаянным криком она переворачивает небольшую стеклянную полку, заставленную десятками бутылок и банок. Многие из них разлетаются вдребезги вместе со стеклом, осыпая пол ванной блестящим в ярком свете ламп дождём из осколков и липкими каплями уходовых средств. Аманда наступает на них, не замечая боли и выступающей на ступнях крови. Ей хочется ещё больнее. Она заслуживает наказания.
Аманда уверена, что сможет остановиться. Она просто не станет продолжать.
«Станешь», — от этого голоса в голове становится только хуже. Она воет, как раненная собака.
Осколки стекла впиваются в её обнаженные ноги, когда она падает на колени, в ладони, которыми она касается пола, и забиваются под ногти, стоит ей только с силой сжать пальцы в попытках поцарапать кафельный пол. В голову приходит мысль пойти в полицию и заявить о том, что она натворила. Сдаться. Чистосердечное признание способно смягчить вину и очистить совесть. Так ведь?
«Враньё», — она не понимает, когда он начинает говорить с ней голосом Лоуренса. Этим отвратительным, хриплым голосом. Все её внутренности неприятно сжимаются, когда она его слышит.
Аманда смотрит на свои израненные ладони и чувствует, что её снова тошнит. Она знает, что не найдёт в себе сил обратиться в полицию или рассказать хоть кому-то о том, что с ней происходит. Закапывая свои ощущения поглубже, она пытается вспомнить, бывала ли она в тюрьме в этом месяце — таким как он не положено больше одного свидания в месяц.
Впервые за прошедшие четыре года это свидание нужно ей так сильно.
Четыре года ожидания
Сегодня день свиданий, и он может с точностью до минуты предсказать, когда за ним зайдёт кто-нибудь из офицеров, чтобы проводить на первый этаж. В его камере нет часов и ориентироваться получается лишь на собственное ощущение времени, но он не ошибается.
За последние пару лет — ни разу.
— У тебя сегодня посетители, Роудс, — он слышит низкий, грубоватый голос офицера, но даже не поворачивается в его сторону. — Собирайся.
Собираться ему не нужно — только оторвать взгляд от созерцания посеревшего от времени и пыли потолка, лениво потянуться и поправить воротник наглухо застегнутой робы. Ярко-оранжевая, лишенная всякой индивидуальности и такая безвкусная, она его раздражает. Он закатывает рукава, чтобы придать ей вид более приличный, и поправляет растрепавшиеся волосы.
Длинная челка лезет в глаза.
— Я знаю, — он улыбается, хоть и понимает, что слушать его никто не станет. Его тюремщикам нет никакого дела ни до него, ни до других заключенных.
До первого этажа его конвоируют сразу двое. Будто бы опасаются, что ему придёт в голову сбежать. Все эти годы он ведёт себя куда спокойнее некоторых своих «коллег», несмотря на то, как сильно ему хочется размять руки. Во всей тюрьме — неважно, среди сотрудников или заключенных — он не видел ни единого интересного человека. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.
В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных, полупустых камерах не получается сосредоточиться на чём-либо, кроме своих мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но он старается.
У него есть стимул.
— Добро пожаловать домой, дорогая, — он улыбается девчонке, когда наконец-то берет в руки трубку. Издевается над ней — такой яркой, такой уязвимой.
Сегодня она выглядит иначе. Длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты — нет привычных недовольства или попыток копировать его манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко.