Кроваво-красным. Или темно-бордовым, если ей повезёт. Он задумчиво облизывает губы.
— Нет, — она разочаровывает его дважды за несколько минут, но что-то в её жестах, в её дерганной мимике не так. И он начинает понимать, что именно. — Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.
Всё-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю своей тяге к искусству. Он наблюдал её в ней годами, подстегивал и провоцировал их зачастую однообразными беседами, и забрался так глубоко в её голову, что она не смогла сопротивляться и дальше.
Он кривит губы в довольной ухмылке. Всего четыре года — и она принадлежит ему.
— Тебе понравилось, правда? — он облокачивается на деревянную столешницу локтями и наклоняется ближе к перегородке — так близко, что та на короткое мгновение запотевает от его горячего дыхания. Почти шепчет. — Даже если ты хочешь доказать себе обратное — тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?
Они ведут беседу на грани фола — любое неверно сказанное слово будет трактоваться полицейскими как угроза, несмотря на то, что девчонке от силы лет семнадцать. У них ни шанса говорить прямо. Но кто запретит им говорить о представлениях? Возможно, куда более артистичных, чем те, что ставят в именитых театрах.
В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее — во всех возможных оттенках красного. Как жаль, что кровь не может предоставить им другой палитры.
— Нет, — она продолжает отрицать очевидное, придвигается всё ближе и ближе в попытках заглянуть ему в глаза — сквозь этот укрепленный, прозрачный и неприятно блестящий кусок пластика. Её глаза горят. — Мне не понравилось. Я не… не…
Ему кажется, что она вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера — тот хмурится и недовольно поглядывает в их сторону. За эти годы многие из них привыкли к её нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на него? Сколько раз пыталась разбить трубку? Он быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.
— Не пытайся мне врать, — теперь он действительно шепчет, улыбаясь ей. — У тебя не выйдет. Я знаю обо всём, что творится внутри твоей головы — о каждой твоей восторженной мысли, обо всех постыдных желаниях, что, как птицы в клетке, бьются внутри. Они написаны у тебя на лице.
Вздрагивая в очередной раз, она едва не падает со стула. Страх застилает ей глаза и не даёт мыслить здраво. Её так легко читать, но сегодня она — книга, хаотично перелистывающая собственные страницы. Он уверен, что страшно ей вовсе не от того, что она делает свой первый шаг в мир настоящего искусства. Ей страшно от того, что она представляет себя где-то здесь.
В соседней камере, в ожидании смертной казни. Он смеётся вслух, вспоминая, каким оказывается сегодняшнее приветствие.
«Добро пожаловать домой, дорогая, я ждал тебя целых четыре года», — разве это не прекрасно? У него нет никакого желания видеть за решеткой и её тоже. Того, что он попал сюда, рискнув собственной жизнью, уже достаточно.
Риск оправдал себя полностью. Ей не хватает изящества, знаний и дисциплины, но она — идеальна. И когда-нибудь он сделает её совершенством.
— Не путай меня с собой, чудовище, — кажется, она берёт себя в руки. Сжимает ладони в кулаки — ему интересно, как пластиковая трубка до сих пор не трескается — и поджимает губы. Но её взгляд ни на мгновение не меняется. — Я тебе не твоё отражение и не твоя картина.
— Ты — другая форма искусства, дорогая.
Живая, мыслящая и дышащая работа длиной в несколько лет. Понимающая — даже тогда, когда сама едва это осознает. Восторг медленно, но верно будоражит его сознание. Ему хочется вырваться из этой тюрьмы лишь ради того, чтобы взглянуть, чем это закончится.
Ему хочется вырваться ради самого зрелищного своего представления.
— Но не думай, что из-за этого у тебя получится от меня сбежать, — его пронзительный шёпот заставляет её подняться на ноги — они тоже дрожат. Трубку она так и не вешает. — Ты уже не сможешь остановиться. Я буду ждать, когда придёшь ко мне сама.
— Я приду, — в её голосе — деланная уверенность и предательская дрожь. Стадия отрицания обещает быть короткой. — За тобой, чудовище, а не к тебе. И не думай, что у меня не получится.