— Раз, — считает он, взявшись за хирургический нож.
Она начинает дрожать даже раньше, чем он грубо разворачивает её к себе спиной, задирает блузку и касается лезвием кожи под ещё свежими ранами. Четыре — идеальное число, но четырёх лилий для неё слишком мало.
С её губ не срывается ни стонов, ни криков — девчонку сотрясает в беззвучных рыданиях. Она вздрагивает с каждой новой линией и пару раз пытается выгнуться в спине. Пытается сама себя обхватить руками в попытках успокоиться.
— Два, — он смазывает её кровь длинными пальцами и ею же очерчивает контур ещё одной лилии на коже.
Он улыбается, почти смеётся и склоняется над ней ниже — рядом с ним эта девица совсем мелкая. От своего роста до хрупкого, тонкого и несуразно худого тела. Его совсем не волнует её внешняя красота, — он сам при желании способен сделать её в сто крат прекраснее — его куда сильнее волнует её внутреннее уродство.
Такое привлекательное. Он желает заполучить его себе, — рьяно и горячо — усугубить.
Лилии одна за другой красными пятнами распускаются на её коже. Яркие, блестящие, в своем совершенстве стекающие вниз по спине каплями крови. Редко когда в своей жизни ему доводится чувствовать столь навязчивое желание оставить кого-то в живых. Поставить эксперимент скорее психологический, нежели физический.
Девчонка хрипло стонет от боли, и в этом стоне вновь слышатся отголоски искаженного, ненормального удовлетворения происходящим. Широкая улыбка на его губах обращается довольной ухмылкой.
— Три, — шепотом произносит он, наклоняясь к её правому плечу. Она вновь дрожит и сейчас он даже слышит как стучат её зубы.
«Ты зря боишься, дорогая, — этих слов он не произносит вслух. Нарушать счёт — моветон, да и знать ей об этом не обязательно. — Потому что тебя ждёт судьба куда более яркая, чем твою мать или десятки людей до неё».
Его белые виниловые перчатки уже давно покраснели от крови, а на светлом воротнике рубашки появились пятна, но сейчас такие мелочи его не беспокоят. Линию, что соединяет между собой несколько лилий, он ведёт от её плеча до самой поясницы.
Она судорожно всхлипывает и пытается что-то сказать, но с её губ срываются лишь короткие, пронзительные крики.
Девчонка достаточно способна, чтобы понять, что он терпеть не может, когда кто-то нарушает его счёт.
— Четыре, — и он заглядывает в её распахнутые, полные слепых страха и мании глаза.
— Пожалуйста… — голос её такой тихий, такой ослабевший.
В полумраке старого канализационного помещения он нависает над ней, подобно огромной летучей мыши, и оставляет на её губах короткий, едва заметный поцелуй. Странный, контрастный жест, от которого она ещё шире распахивает глаза.
Он разбирается в людях достаточно хорошо, чтобы понимать, что та сейчас чувствует. И хочет она того или нет, он навсегда останется самым ярким, самым запоминающимся и самым важным эпизодом её жизни.
Медицинский нож вонзается в её едва-едва приподнятую ладонь, — насквозь — пресекая любые попытки его коснуться. Она кричит. Её крики — отдельный вид удовольствия. Быть может, искусства.
— Ты даже не представляешь, о чём просишь, дорогая.
Суд
В зале суда сегодня шумно. Заседание ещё даже не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой — им не даёт покоя это дело. Рейнард Гласс не прислушивается к их разговорам, ему не интересно — он и без них способен сказать, что преступник виновен, и никакая болтовня ему для этого не нужна.
Сам он сидит неподалеку от адвоката со стороны обвинения — с их стороны — и своей дочери. Её длинные волосы причесаны кое-как, её глаза всё такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку. В другой конец зала, откуда на неё с ухмылкой смотрит в ответ убийца. Рейнард кривится. Не может понять, что здесь не так — в воздухе будто бы повисает десяток невысказанных слов. Какая недосказанность может остаться между убийцей и его жертвой? Что может сказать взрослый и явно ненормальный человек тринадцатилетней девчонке? Ничего.
— Аманда, — холодно произносит Рейнард, касаясь её плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на него глаз — продолжает смотреть, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. — Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь нормальное занятие, пожалуйста.