Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных. Видел он их в жизни достаточно — от собственной бабушки, что едва не погубила своего единственного сына шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил его жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала того вменяемым, но Рейнард никогда в это не поверит.
Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных, и оттого с подозрением и недовольством смотрит на свою дочь. Ему не внушают доверия её испуганный, но заинтересованный взгляд; её дрожащие руки и терапия длиной в несколько месяцев. Что из неё — такой израненной и покалеченной — вырастет? На мгновение он задумывается о том, что лучше бы ей погибнуть вместе с матерью. Он и по сей день не имеет понятия как ей удалось выбраться из лап убийцы, среди многочисленных жертв которого до этого не было ни единой выжившей.
И это наводит его на мысль о том, что с ней что-то не так.
— Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? — он лениво прислушивается к вопросам адвоката.
Всё это заседание напоминает ему фарс — у них есть свидетель зверств этого животного, к чему формальности? Рейнард уверен, что тот не признается и станет всё отрицать, лишь бы выбить себе возможность остаться на свободе.
Как же он ошибается. Ему не дано понять подобных людей. Больных.
— Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я всё-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка, — Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее настоящего зверя, нежели человека. Он выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. — Но раз уж без этого не обойтись — да, конечно.
Адвокат собирается задать ещё несколько вопросов, но не успевает. Оказывается, что убийца сильно разговорчив. Рейнард в очередной раз кривится.
— Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, — он обращается напрямую к Аманде, смотрит на неё куда пристальнее, чем на адвоката, и растягивает губы в улыбке. Никогда ещё Рейнарду не доводилось видеть такой неприятной улыбки. — Совершенство требует идеального результата, а ты — живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, несмотря на твои глаза.
— Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, — возмущается адвокат.
— Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.
Рейнард скрещивает руки на груди и хмурит брови. У него нет больше сил наблюдать за этим человеком — его раздражает уверенность того в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовёт себя художником и считает приемлемым вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.
Назвать так свои деяния может лишь поистине больной человек.
Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.
Душевнобольные всегда и во всём ищут какой-то символизм.
Он слышит как его дочь бормочет что-то себе под нос и наконец-то обращает на неё внимание. Её взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него своими большими серыми глазами и шевелит губами — слов разобрать Рейнард не может, даже сидя неподалеку от неё. И в этот момент она выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и тот, чьей жертвой она стала.
Рейнарду не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.
«У неё частые вспышки гнева, она не может забыть случившегося и простить своего обидчика, — объясняла ему её психиатр. Миссис Браун — почти святая женщина, которая помогла ему избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. — Тем не менее, пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на неё повлияло — она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, что мы сможем с этим поработать и это не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, за тем, чтобы ничто дома не напоминало ей о пережитом».