Кричать всё ещё не выходит. Все её вопли застревают в глотке, но чужой голос шепчет ей о том, что она звучит замечательно. Спина горит — она чувствует, как по пояснице, по ногам стекает теплая, противно-липкая кровь. Она не видит, просто знает, что её много. Откуда-то она знает, что этой кровью заляпан пыльный пол и какие-то покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.
Ей хочется молить о пощаде, когда она чувствует, как вены неприятно напрягаются от введенного препарата. Под кожей — от кончиков пальцев до основания шеи — жжет огнём. Так будет лучше. Она не знает, откуда берутся в её голове эти мысли, но она уверена — будет лучше.
Она захлёбывается в слезах, но не чувствует их. Не чувствует, но где-то там — в темном, влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, она действительно плачет. Она — единственный оставшийся холст.
Четыре.
Аманда с криком вскакивает с постели. Она мгновенно тянется к ночнику и отгоняет сгустившиеся в углах помещения тени — из этих теней на неё каждую ночь смотрят те самые глаза. Шрам на спине горит огнём, а на губах оседает привкус крови и седативных.
Она вспоминает о том, о чём никогда вспоминать не должна.
Руки сегодня просто ужасно ноют. Тугая повязка на запястье напоминает удавку, наложенные медсестрой лекарства неприятно жгут, а синеющие выше локтя синяки отзываются болью каждый раз, когда она накидывает на плечи рюкзак. Иногда она даже жалеет, что не смогла толком дать Майклу сдачи, когда тот в очередной раз прицепился к ней и даже побил. Получается у неё только иногда. Аманда к этому привыкла и ей кажется, что научилась наслаждаться. Майкл понятия не имеет, что её не волнуют его глупые придирки.
Её одноклассникам не нравятся её повязки на запястьях и её медленно, но верно выцветающие волосы. Миссис Браун говорила, что это связано с пережитым стрессом. Аманде, честно говоря, они не по душе тоже — с пшеничными волосами она нравится себе больше. Или нравилась? Всё-таки та Аманда это уже совсем другой человек. И это её одноклассникам не нравится тоже, в какой-то момент они начали называть её странной, таскать её вещи из шкафчика, а иногда и запирать там её саму.
Она не против. Они уже ничего не могут ей сделать. Ничего такого, что не делает с собой она сама или не делало когда-то её жуткое чудовище. От одной только мысли о нём вдоль её позвоночника спускается табун мурашек. Ей до сих пор страшно. И всё-таки она заходит к нему каждый месяц — тогда, когда никто другой её понять уже не может. Она ждёт, что рано или поздно он умрёт, но ещё не знает, кому из них удастся сделать это раньше.
— Я дома, — говорит Аманда пустой квартире и бросает свои вещи в прихожей. Знает, что отца ещё пару часов не будет дома. И знает, что особой разницы тоже не будет — едва ли тот обратит на неё внимание, когда вернётся.
Сколько она ни старалась, как ни пыталась быть правильной — ему не было и нет до этого дела. Он каждый раз говорит ей, что разбираться с её проблемами должна миссис Браун, а у него нет на это времени. Он всегда чем-то занят.
Она останавливается у дверей в свою комнату. Перед глазами отчетливо проявляется картина филигранно отсеченных от тела конечностей, вскрытая грудная клетка и извлеченное оттуда сердце — изувеченное, измученное, ставшее частью представления. Самое яркое воспоминание Аманды о матери — это её бесконечные крики и лилия. Лилия, в которую превратило её сердце и грудную клетку чудовище.
У него талант. Раны на спине уже год как зажили, но она до сих пор ощущает боль — миссис Браун говорила, что фантомную — такую сильную, будто другие лилии на её собственной спине высекают буквально вчера. И боль от тех пинков, что достаются ей в школе, не идёт ни в какое сравнение с этой. Её тошнит.
В её комнате темно, и включать свет совсем не хочется. Аманде кажется, что из этой темноты на неё горящими глазами поглядывают собственные страхи — протягивают к ней свои длинные черные руки и рвут её на части. Ей не хочется здесь находиться. Ни здесь, ни где-либо ещё. Она не понимает, для чего вообще существует. Кажется, что она должна была погибнуть вместе с матерью — в той жуткой канализации, где пахнет кровью, чем-то отвратительно химическим и чернилами — и ни о чём больше не думать. Она должна была стать частью того шедевра, который чудовище по имени Лоуренс так и не закончил.