Аманда закрывает глаза и приглушенно смеется. Быть может, его шедевр должна закончить она. Когда-нибудь покончить с ним, превратить во что-то куда более грандиозное, чем лилия. Это же просто цветок. Тошнота подкатывает к горлу с новой силой, на этот раз её наверняка вырвет. У неё нет сил подняться с кровати и дойти до ванной. Она уверена, что из чудовища лилия получится ничуть не хуже, чем из матери.
Ей интересно, сможет ли она захлебнуться в собственной рвоте. Наверное, нет. Отец периодически говорил, что она ничего не может сделать правильно — значит, облажается и здесь. Точно так же, как в прошлый раз, когда старалась, но всё-таки выбрала неверное положение лезвия. Так жаль.
В прихожей громко хлопает входная дверь. Аманда вытирает рот рукой и мрачно поглядывает в сторону приоткрытой двери. Не понимает, почему отец возвращается домой раньше обычного. Ей приходится подняться и привести себя в порядок. Потом и убраться придётся тоже.
Она привыкла.
— Ты сегодня рано, — говорит она, когда они с отцом сталкиваются в гостиной. На её плотной толстовке следы крови и пыли.
— Планы поменялись, — он смотрит на неё холодно и щурится, — ей кажется, что презрительно — замечая кровь и выглядывающие из-под рукавов повязки. Хорошо, что всё-таки не видит синяки. — Ты снова не в себе. Я позвоню миссис Браун — уверен, она готова будет принять тебя даже в выходной.
Аманда знает, что миссис Браун никогда не против — она хороший психиатр и не заставляет её говорить больше, чем она может себе позволить. А ещё Аманда знает, что ей не поможет дополнительный приём. Не он ей нужен.
— А как же «как дела в школе» или «как здоровье»? — где-то глубоко в душе она всё ещё надеется, что он обратит на неё внимание. Заметит, что ей нужна помощь, какую не сможет оказать ни один психиатр. Помощь, какую нельзя просто купить. Она уверена, что это читается в её тусклых серых глазах.
— Ты же знаешь, что у меня нет времени на такие глупости, — её отец хмурится и раздраженно взмахивает рукой. Глупости. — К тому же, мне звонили из школы — говорят, у тебя начались проблемы с поведением.
Аманда не представляет, как вести себя иначе. Не имеет понятия, как ещё реагировать на попытки одноклассников смеяться над тем, что она переживает. Не знает, может ли не пытаться бить в ответ и не получать от них, не в силах дать адекватный ответ. Разве это так плохо? Отец сам неоднократно говорил, — но не ей — что за своё место нужно бороться, нужно уметь выживать.
Есть ли у неё место? Голова начинает кружиться.
— Уже год прошёл, тебе пора прийти в себя, — его тон такой холодный. Его взгляд такой пустой. И её для него как будто не существует. — Если получится договориться с миссис Браун на завтра, я тебе сообщу. А пока иди, займись своими делами.
Весь этот год каждую ночь она переживала свой кошмар снова и снова. Она просыпалась от собственных криков, но её отцу не было до этого никакого дела. Он её не слышал.
Ей придется заняться своими делами.
На следующее утро она не идёт в школу. Сквозь толстую прозрачную перегородку в тюрьме «Сан-Квентин» на неё с насмешкой и странным восхищением смотрят такие живые, такие яркие глаза.
Аллегории
— Ты видела, Гласс? — столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают перед Амандой последним выпуском криминальной хроники. Громкий заголовок на первой странице сообщает о появлении серийного убийцы в соседнем городе, и она не понимает, чего они от неё хотят. — Это не за тобой?
Иногда ей кажется, что её проблемы веселят не только весь класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду она ловит на себе насмешливые, издевательские взгляды и выслушивает глупые, неуместные шутки. Первое время кто-то пытался ей сочувствовать, выражал соболезнования, — например, преподаватели — а потом всё это надоело и им тоже.
Аманда — всего лишь забавное пугало, не способное сдержать ни внешних, ни внутренних изменений. Её уже два года как серебристые, бесцветные волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут её тусклый взгляд от всего окружающего мира. Она старается не смотреть в глаза другим детям и больше не разговаривает вслух.