Не с ними, конечно, — сама с собой или тем хриплым, шелестящим голосом, что живёт в её голове.
— Нет, — без намека на эмоции отвечает она. Прячется за объемным воротником черной толстовки, натягивает рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего ей хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. — Смотрите как бы за вами кто не пришёл.
Время от времени её голову посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать ей больно; когда она сплёвывает кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытается привести себя в порядок после драки; когда уверенный, всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно. И это даже кажется ей справедливым — нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому Аманда пытается бить в ответ, но никогда толком не справляется.
И лишь глубоко в её смелых фантазиях она медленно, одного за другим заставляет вопить от ужаса всех, кто не даёт ей спокойно жить все эти годы. И даже отец — неспособный ни проявить к ней эмоций, ни просто поговорить с ней — там получает своё.
Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники на пол и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Аманда устало прикрывает глаза. Она не понимает, в чём виноваты книги.
— Поогрызайся ещё, — возмущенно тянет Майкл Милли — главный заводила всего класса в тех самых грязных кроссовках. Её от него подташнивает, но по её безразличному взгляду так и не скажешь. С годами ей просто надоело выражать свои эмоции — и это лишь сильнее раздражает окружающих. — Таким как ты положено знать своё место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят тебе нормальные люди — тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.
Он самодовольно, некрасиво смеётся. Аманда замечает его неровные зубы и герпес на нижней губе, а про себя думает, кто же эти такие как она. Чем она так сильно отличается от ребят вокруг? Да, у неё не получается завести друзей и так и не удаётся вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном она точно такой же подросток, как и все — со своими проблемами и переживаниями. Ходит в школу, корпеет над домашними заданиями и проводит свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.
Вот здесь-то и начинаются её проблемы, да? Аманда и сама это понимает. О том, сколько лет она ходит к психиатру не знает только ленивый, а благодаря устроенному отцом скандалу большинство в курсе и обо всём остальном. Он терпеть не может, когда она пропадает где-то за городом, смотря на старые, обшарпанные стены «Сан-Квентина» с другого берега или и вовсе ходит на свидания к тому, кого должна всем сердцем ненавидеть. И она ненавидит, но не понимает, для чего было устраивать громкую сцену прямо в школьном дворе.
Никто, кроме этого чудовища — в тюрьме или в её собственной голове — не желает её слушать. Никто, кроме него не смотрит на неё как на человека, а не как на назойливое бельмо на глазу. Ей кажется, что она мешает и отцу, и одноклассникам, и своему психиатру — миссис Браун.
«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», — знакомый голос отзывается мгновенно. Она и не ждала, что тот будет молчать. Раздражает. Он меняется, становится совсем другим против её воли и она уже не знает, с кем из раза в раз разговаривает.
Знает. Лоуренс Роудс поселился в её голове и чувствует себя там как дома. Ей до сих пор смешно думать о том, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства «Ларри». Аманда усмехается вслух.
— Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься, — она успевает забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет перед ней газету, словно она станет её читать. Её вовсе не интересуют серийные убийцы.
«Врёшь», — чудовище смеётся по-настоящему, а Аманда недовольно поджимает губы. Она считает, что не врёт.
— Посмотрим, — соглашается она вслух. Наклоняется, чтобы поднять испачканный, истоптанный учебник — тому понадобится другая обложка. — А пока смотреть не на что, можешь катиться к черту. Блевать тянет от ваших тупых шуток.
Аманда уже не помнит, когда начинает ругаться чаще. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после её смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детей и подростков. В одиночестве ей быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где она часто пряталась вместе с пачкой украдкой утащенных у других старшеклассников сигарет, не ругался разве что асфальт.