Рукав начал намокать и темнеть. Следующее движение отдалось болью. Запоздало пришло понимание, что мне впервые за последнее время пустили кровь. Привычно преобразовал чакру, прижигая рану. С тревогой покосился на девушку. Преждевременны ей такие нагрузки.
Стычки вокруг уже затихали, а начавший сгущаться туман заставил поспешить собраться вместе. Получившие отпор шиноби скрылись за завесой. Надеюсь, отступают они с концами.
Сачико, поморщившись, огладила бок и не стала отмахиваться от подошедшего ирьенина.
Хорошо хоть тут порядок. Развернулся к так и не поднявшемуся на ноги Таро и потянулся за аптечкой.
— Да чтоб тебе Ниби вычёсывать! — к чему я помянул двухвостого биджу, сам не понял, просто бранных слов уже не находилось. Опасался этого, ожидал. И оно случилось. — И это не приказ, — пояснил на всякий случай, а то с Таро могло статься действительно пойти искать кошку.
Мужчина заторможено кивнул, взглядом гипнотизируя намокший рукав. Убедившись, что подчинённый пострадал несерьёзно и уже прижег рану, занялся собой.
Заголил руку, рассмотрел получившийся ожог. Вроде не сильно задели, но повозиться стоит. Ещё не хватало подцепить какую-нибудь бяку.
— Таджима-сама! — возглас заставил обернуться.
Ко мне, прихрамывая, спешил старик-лекарь. Его появление удивило, но шаринган не дал усомниться: это именно тот человек. Что он тут делает, было непонятно.
— Благоволение ками, вы здесь, — причитал лекарь, — это было ужасно!
Ощущение опасности не возникло, но что-то словно царапало на краю восприятия, какая-то неправильность.
— И что это значит? — добавил в голос строгости. — Почему по возвращении я не нашел вас во дворце, а никто не знал, куда подевался единственный человек, сведущий в медицине?
Старик оступился и неловко припал на ногу.
— Я испугался… Смерть кокусю не оставят без внимания… А я сделал всё! Всё, что смог!
Не врёт, действительно испуган. Похоже, мой прогноз оправдался, старик просто сбежал, а потом попал к тем шиноби. А они, если не имели нормального ирьенина, могли решить, что такой медик лучше, чем никакого. Лекарь всегда был трусоват, наверное, легко согласился помогать.
— Я понимаю, что не всё можно исцелить, — постарался говорить мягко, ещё не хватало, чтобы старик тут с инфарктом свалился. — Вернётесь назад? В наших силах сделать так, что отсутствие никто не заметит.
И заодно в мозгах самого лекаря покопаться стоит, мало ли какие могли найтись умельцы. Это, естественно, озвучивать не стал.
— Конечно-конечно, — старик торопливо закивал, подбирая с земли кусури-тансу*. — Позволите пока помочь вам.
Лекарь двигался неуверенно, чуть суетливо. Ощущение, что он смертельно боится, не покидало ни на миг. Почти поравнявшись со мной, медик вдруг споткнулся. Просто подвернулась нога, ни капли игры. Поддержать, что может быть естественнее? Рука уже начала движение, когда Таро неожиданно резко дернулся.
Время загустело, словно кисель
Из-под балахонистой одежды лекаря выметнулась темнота, да так и зависла в воздухе, почти касаясь вклинившегося между мною и им Таро. Рефлекторная попытка отшатнуться закончилась потерей равновесия. Опора под ногами куда-то делась. Через миг осознал, что сижу не на камнях и земле. Под руками был линолеум, да и задница отчётливо ощущала ровное покрытие. Нос уловил запах краски. Ошарашенно огляделся, узнавая знакомую обстановку.
Мольберты, прислоненные друг к другу и стене. Большой шкаф с открытыми полками, заваленный бумагами и подрамниками. Мастихин, кисти, тюбики с краской и палитра нашлись рядом, на табуретке. Лежали, как я привык, на куске клеенки. За окнами виднелся кусок двора.
Как я здесь оказался?! Ответ нашелся быстро, словно выплыл из памяти. Мангекё даровал обладателю наиболее подходящие техники. Способность нарисовать в иллюзии новую реальность — чем не подарок для художника. Глаза пока не болели, но это лишь вопрос времени. И того, скоро ли закончится чакра.
Поднялся на ноги, потирая ушибленный филей. И что теперь делать?
Подняв взгляд, не сдержал восхищённый вздох. На мольберте, возле которого я приземлился, стоял подрамник с натянутым холстом. Нарисованную на нём сцену узнал без труда. Как и почувствовал каждого изображённого человека. Чёрное нечто, коснувшееся Таро, воспринималось иначе.
— В каждой кляксе кто-то есть, если в кляксу пальцем влезть**, — сам собою пришло на ум детское стихотворение, очень уж ситуация была подходящая. Лезть в эту массу пальцем я всё же не рискнул, подцепил её мастихином. Чернота убиралась с картины неохотно, хуже, чем обычная краска, но полностью, не оставляя следов. За один раз убрать всю кляксу не получилось. По привычке очистив инструмент о край палитры, вновь принялся подправлять картину. Мастихин скрёбся о холст, но краска, которой была изображена дорога, отделяться не спешила. Те черные разводы, успевшие заползти на Таро, убирал особенно аккуратно, лишь немного повредив одежду и стерев небольшой шрам с чужого запястья. Наконец удалось полностью собрать всю черноту. Чуть помедлив, мелкими мазками поправил шиноби рукав.
— Этой кляксе конец, надо сделать новую, в ней — огромный дворец и балкон с коровою! — слова стихотворения сами сорвались с губ.
Смешивая черноту с уже имеющимся на палитре маслом, подошел к стеллажу, вытащил чистый грунтованный картон, установил его на свободный мольберт. Широкими мазками наметил контуры дворца по индийским мотивам, коль уж корова на балконе. Вечернее алое небо.
Прорисовкой деталей не заморачивался, делая грубый подмалёвок***. Чакры оставалось всё меньше, а глаза начали слезиться.
На палитре лежало ещё немного краски. И что теперь делать с этой странной субстанцией? Оставлять просто так было боязно. Оно ведь явно живое. А если и нет, кто знает, как подобное нечто будет взаимодействовать со всем тем, что хранится в мастерской?
Чувствуя себя последним параноиком, но продолжая следить за подозрительной субстанцией на палитре, подошел к стеллажу. Початая бутылка керосина и тряпки были на месте. Среди реквизита для натюрмортов чернел бок старенького чугунка. Огонь должен пережить без потерь. Тщательно вытер об тряпку мастихин, протёр его керосином. Эта же участь постигла палитру. Бросил в чугунок и почерневшую ткань, которой пользовался.
Цапнув с одной из постановок спичечный коробок, встряхнул, убеждаясь, что он не пустой.
Полыхнуло неожиданно сильно. Наблюдая, как сгорают “улики”, вернул на место спички.
Надо бы проветрить. Открыв окно, отпрянул и посмотрел на стекло створки. Привычный пейзаж был словно наклеен, а за пределами здания начиналась странная темнота, только огромная красная луна висела над миром, звала его раскрасить. Да ну их, эти приключения! Закрыл окно и повернулся к своим работам.
Дворец в темноте неожиданно замигал веселыми огоньками, а корова на балконе зашевелилась. Из здания выбежали какие-то фигурки, люди это или нет, разобрать не удавалось: очертания подмалёвка стали плыть, краски светлели, словно впитывались в холст. А вот та картина, на которой были изображены Учихи и тело лекаря, наоборот становилась всё ярче, от нее явственно подул прохладный ветерок.
Знакомые голоса звали меня.
— Таджима-сама! — возглас Таро слышался так, как будто мужчина стоял совсем рядом.
Глаза пронзило резкой болью, отчего пришлось зажмуриться. Ноги неожиданно подкосились, вот только я не упал. Сильные руки поддержали, осторожно опустили на землю.
В ушах звенело, а веки словно слиплись, да и резь проходить не думала. Почувствовать, что происходит вокруг, не получалось. Пропажа сенсорных способностей не столько испугала, сколько удивила. В какой-то момент всё окончательно слилось в серую муть.
*Кусури-тансу — аптекарский комод, носимый за спиной.
**Юнна Мориц — “Замечательная клякса”.