Полицейские быстро заковали меня, а через несколько дней был суд. Впрочем, я бы назвал это и судилищем, к тому же абсолютно не нужным в данный момент, я признался, прекрасно понимал, что светит мне от 10 до 14 лет каторги, чего мне ещё нужно было оглашать и знать, зачем надо было говорить это пришедшим тогда в суд Степану или Виктории, зачем это сказали пьяному вдрызг Тинякову ворвавшемуся в суд, его потом выводили полицейские, под белы рученьки. Я вздыхал, кивал головой на вопросы судьи и даже пару раз рассмеялся. На вопрос судьи что смешного, я и объяснил, что смысла в этом нет, отправляйте меня уже на верную смерть...к чему эти прелюдии. Таким образом, я художник Белочкин Франц Дмитреевич был осужден на 13,5 лет каторги, где то на северных рубежах нашей родины, там где медведи может белые есть, и где круглый год ходят в шубах, убивая китов....наверно это подобное место. Сказав уже, что пора меня туда отправлять, судья с нескрываемой злобой, стукнул молотком и крикнул, чтобы меня поскорее вывели отсюда. Я конечно же был выведен.
Через 2 дня я был отправлен на север. Через год получил письмо из Петрограда. Точнее я бы сказал что получил ряд писем. Одно письмо было от Софии Ивановны, она сожалела обо всем и сказала, что картины мои были изъяты из галереи. В том числе две последние. Под названиями "Обнаженная Анна" и "У Окна", названия как понимаете, им дала сама Софии Ивановна. Также извинилась предо мной, за то, что не смогла побывать на суде. Однако с ужасом восприняло событие, спрашивала, зачем я это сделал. Сказала, что узнав о произошедшем с женой, муж Державиной- Василий Михайлович Венедиктов залез в петлю, быстро покончил с собой. Все художники из моих знакомых в шоке. Софии Ивановна также спрашивала, можно ли выставить в виде сувениров галереи мою коллекцию литографии за авторством Гончаровой. Я про себя ответил, что конечно, но ответных писем тут слать мне запрещено.
Второе письмо было от Семёна, что удивительно. Философ-странник сказал, что познакомился с молодым человеком- Игорем Алексеевичем, мол, он очень шокирован произошедшим со мной и постарается сделать так, чтобы я вышел на свободу, как можно скорее. Семен, правда, не знает, почему такой интерес к моей персоне с его стороны, да и как конечно он будет меня пытаться освободить, ему тоже не известно.
Пришло также письмо от Виктории. Она сказала, что официально развелась со мной. Также рассказала, что выпустила новый сборник, под названием "Ужасающие Встречи" написала она его во Франции, куда неожиданно уехала вместе с неким незнакомым мне Петром Фёдоровичем, видимо новым мужем. Он писатель, как пишет мне Виктория и уже издавался во Франции, поэтому помог в издании и ей. Читая письмо от Виктории, слезы на глазах моих выступили сами собой, я в очередной раз проклял себя. В очередной раз сказал, что идиот, сам лишивший себя нормальной жизни. Я скомкал её письмо и отбросил в сторону. Также мне пришло письмо от Степана.
Там он писал, что жалеет о том, что не поговорил со мной. Что не выслушал меня. Что не был настоящим другом и товарищем. Что не помог, может смог бы увести меня от убийства, от Анны Александровны вообще. Письмо его я не прочитал, надзиратель потащил меня на очередную работу и я отбросив письмо под пинками и ударами шел на свою, заслуженную каторгу.
Работали мы в эдакой шахте, шла она с вполне живой и настоящей русской деревней. Покосившееся домики, окна в которых стоят люди, вытирают посуду там или режут овощи на обед. Рядом была церквушка, школа, небольшая сельская, возможно в подобной, когда то учился Есенин какой-нибудь, может ещё ряд поэтов из крестьян. Виктории бы понравилась такая близость. И к народу, и к крестьянам....и к реальной жизни.
Работали мы вполне себе привычно, дробили породу в этой шахте, какие-то местные нашли тут руду, государство узнало про это, решило и использовать труд осужденных, дабы и нам легко не жилось и им деньги в карман шли. Эшелонами отсюда отправляли руду, золото, также частично встречалось и железо, последнее переплавляли недалеко отсюда, в 100км были заводы, на коих плавили руду, делали железо и все такое прочее. Уж не знаю, как конкретно все это выглядит и происходит, мое дело малое, бить камень, в надежде что под ним руда. Работа тяжелая, но простая как три копейки. А мне ужасному человеку иного и не нужно было.
Надзиратели не очень злые, вполне себе достопочтенные люди. Меня избивают редко, бывает, конечно, но я оправдываю это своим исключительным злом. Я ужасный человек, поэтому меня нужно бить. Бьют меня, смеясь, а я смеюсь в ответ. Смех продлевает жизнь. В таких местах это нужно позарез. 20.03.2020