Вдали виднеется мне скорый,конец для масс
Конец эпох
Вдали уже звучат
Уж очень смелые слова
Цепи висят, но вмиг они
Пали,на красный от крови палас
В зеркале виден новый
Неочевидный народ
Что пришел, изменить
Провозгласить смену эпох!
Виктория прокашлялась и, не дождавшись криков или же хлопков, снова начала читать:
Я смотрю на площадь
Из своего окна
Ты один вдали
И я одна
Книги на полке твои
Забыты
Как и твои слова
Объятий твоих не видно
Не чувствую из дали
Мало ты мне пишешь
Мало уж извини...
На этот раз Виктория подождала минуту, а после довольно бурных аплодисментов, в том числе и моих, она, сверкнув улыбкой, прочитала ещё одно стихотворение:
Я забыла как пахнет природа
Я забыла шум леса и рек
Я забыла свою породу
Я забыла свой собственный век
И от рук уж не пахнет хлебом
И в груди больше нет молока
Я продолжу ходить по парадным
Дабы увидеть тебя
Но забыла я имя твое
Забыла лицо и одежду
Ты может проходишь мимо
А я все также брежу
Я на границе пустующей
Вспоминаю не только тебя
Но и лес и речку с цветами
И бурых тех
Деревенских ребят.
Последние строчки мои
Принесут тебе только горе
Не читай их,милый прошу
Не ищи меня,ни в лесу, ни в поле...
Зал был ошарашен текстом Виктории, впрочем, и она сама будто бы не хотела читать его, смотря исключительно, куда-то наверх, в сторону еле светящийся лампочки. Прошло несколько секунд и наконец, я захлопал, иррационально это как то было, я ведь даже не хотел, но руки все равно потянулись к друг к другу, все равно сошлись в хлопках. Ко мне подтянулись и другие посетители кабака, потом следующие и вот, Виктория тонула в овациях "Синей Лошади" Собственно настолько счастливой я её больше не видел. И уже выходя оттуда, далеко за полночь, я идя с ней рядом, отчетливо ощущал то счастье и тепло выходящее каждую секунду в пространство и наполняющего, казалось бы, каждого встреченного нам на пути.
С тех пор к сожалению я больше не выходил в свет вместе с Викторией. Впрочем, и она, по её же словам, больше не приходила в Синюю Лошадь, мол прочитать пока нечего. Мол муза её не посетила пока. Я же пожимая тогда плечами, просто продолжал работать в мастерской. Музе было бы неплохо посетить и меня ибо ни одной картины за несколько недель я так и не нарисовал. Блеклые черновики карандашом и слегка глупо-невзрачные картины бытийства, то было вид на Фонтанку, эти же белые лодки, снующие туда сюда уже несколько недель и все те же солнечные блики, редкие в этих краях. Что тогда я вздыхал от безысходности, что сейчас.
Сейчас также мой взгляд то и дело направлен на письмо из галереи Софьи Ивановны. Она просила как минимум 5 работ от меня, своего, как она выразилась, лучшего художника. Я бы с радостью, Софья Ивановна, но художник по приказу не может, впрочем я и просто не могу. Поверить сложно, но впервые мне настолько проблемно нарисовать хоть что-то. Хоть что-то необыкновенное, интересное и глубокое. Не пойду же я в галерею с черновиками или этим идиотскими белыми лодками...вот если бы...ох нет. Это не вариант.
Я отложил в очередной, уже в 15 раз за утро, кисть и вытерев слегка вспотевший лоб, посмотрел на стены. На них были мои картины, не все конечно, но за последние 4 года уж точно. Не помню, как я начал рисовать. Мне всегда кажется...что родился я уже с кистью в зубах или даже в руках. Не помню даже кто учил меня, может я сам выучился? Впрочем каким же образом, скорее всего мой дед, да точно, дед мог и не такому научить, все что я знал в жизни, исключительно и только благодаря ему. Вся это глубина работ, весь смысл который я закладываю, жаль что сейчас я не могу просто прийти к деду и он направит меня на истинный путь, даст оплеуху и вернет на рельсы...Нет этого уже не выйдет.
Что я вообще чувствую когда рисую? Даже не знаю как это объяснить, кажется, что нечего особо, но в моменты рисования наиболее сложных и крупных моих работ, ловил себя на мысли, что становится с каждой секундой работы спокойней и теплее на душе, я не воспаряю на небо, как говорят некоторые, скорее наоборот будто камни меня удерживают здесь на моем месте в мастерской, но тем не менее не смотря на эту несвободу, на эти камни, я все равно продолжаю писать картину...Удивительно. Мой товарищ учитель говорил, что возможно я просто не понимаю зачем я конкретно этим занимаюсь, поэтому ни я ни мой мозг не может отчетливо получить радость, эйфорию. Но на это я тогда лишь махнул рукой, не могу я так считать, ведь я прекрасно понимаю зачем я пишу...впрочем, да понимаю. Моя работа сродни работе поэта или писателя, исключительно созерцать мир и по своему описывать его, по своему выражать мнение о событиях и жизни. На это мой товарищ тогда лишь кивнул, сказав, что все мы, то есть творцы, говорим так, но когда нас пытаются расспросить конкретно, что мы сказали той или иной работой, то зачастую мы не может отчетливо объяснить все. Я в том числе. Последняя картина "Лимбо-франце" была написана мной ещё в Париже, когда я был там вместе с Викторией и Софьей Ивановной. Последняя уговорила меня приехать на местную выставку и выставить туда ряд моих лучших работ. Лучших естественно, по мнению самой Софии Ивановны. Но мне некуда было деваться, и я согласился, к тому же светили неплохие деньги, французы, уму непостижимо, платили всем участниками выставки, каждому, по довольно большой сумме. Так что я конечно же согласился, учитывая что тогда я был в примерно таком же бедственном, практически, безденежном положении. Виктории в Париже понравилось, она даже уговаривала меня остаться, но я отговорил её от глупой идеи. Я не могу жить где-то в другом месте, слишком чуждо мне там все.