"Вполне себе, мне нравится. Уж не знаю, как тебе Степан. Вижу что кривишься, тем не менее, слушать это все же приятно."
"Знаете...я лучше Тинякова послушал бы...без обид Виктория, но..."
"НО?" Виктория начала, кажется злиться по-настоящему. Поэтому Степан решил и ретироваться и сгладить обстановку.
"Знаешь...ты можешь и лучше написать...наверно. Не лучшее произведение из твоих...вот. Ну а мне пора идти. Давай Франц, до свидания...и вам Виктория, конечно же...успехов в поэзии."
Степан встал и взяв свою сумку направился в прихожую, я конечно же последовал за ним, там он успел мне сказать:
"Неплохая работа у неё...ритм бы ещё держала и вообще круто было. Мне кажется выход из комфортных условий для неё лучше, она пишет быстрее и талантливей. Прямо как ты Франц...так что давай. Удачи вам."
Сказал Степан и вышел из квартиры. Топор при этом продолжал стоять на своем новом месте. Значит не его... Я закрыл дверь и вспомнил встречу с Анной Александровной из галереи, а после мне пришла гениальная идея. Я отчетливо видел картину, которую нарисую я...это будет портрет Анны Александровны...точно, она такая...такая мистически-притягательная, наиболее подходящий образ для меня, для моих картин...добавить туда супрематизм и будет...ох будет просто невероятно. Я восторженно и с улыбкой на лице прошёл в гостиную и сказал:
"Мне пришла невероятная мысль в голову. Я работать!"
После этого я открыл дверь и сел за привычное место, взяв новый холст, я принялся за работу.
Работа непривычно шла быстро. Прямо как уже смотря на готовую работу, я переписывал слой за слоем, нанося краску, мешая краску и продолжая писать эту картину. В голове мелькала то уже готовая картина, то наоборот натурщица Анна Александровна, с длинными белыми и холодными пальцами охватывающими меня, с каждой секундой образ Анны все более развязный, всплывал в моей голове, в какой то момент я даже на картине начал изображать Анну Александровну в исключительно нагом виде. Что впрочем только шло на пользу данной работе. То и дело проклиная себя за слишком откровенное и проникновенное отношение к Анне Александровне я все же продолжал изображать её. Я бы даже сказал я начал изображать музу. Именно она и есть муза. Именно она постучала в дверь, окно, мое сердце и разум. Именно она вернула мне возможность рисовать, хотя казалось бы уже несколько месяцев я нечего не делал. Её образ не выходил из моей головы, вот она, обнимает меня, я полностью в её власти, невероятно откровенные сцены, происходили в моем воспаленном и восторженном мозгу, я проклинал себя, но нечего поделать с этим не мог, работа шла, а образ...образ был нужен.
Через несколько часов работа была готова. Предо мной предстала картина, пока не имевшая названия, пусть разум и хотел назвать её исключительно просто- Анна. На картине была представлена абсолютно голая Анна Александровна, властно сидящая на черном с позолотой троне, под ногами её, белыми и настолько же холодными как руки её, лежали её подданные, лица большинства были пусты и не выражали нечего, но один из подданных по правую руку, был частично списан...ох господи с меня самого, все то же странное и задумчивое лицо, все та же смешная бородка, да это точно я. Смотрю и вожделею свою обнаженную Афину, рассматривая каждый сантиметр её тела, задерживая взгляд на особо интересных местах. В правой руке Анны лежит небольшой шар, я посчитал что использование Державы наиболее оправдано в сей картине, ведь на ней дама эдакая царица, так что иначе и быть не может, в левой руке не было скипитра, там был серп, ржавый на конце, он представлял собой невозможность жизни крестьян в условиях царского быта, в условиях сумасшедшей богемы. С рукоятки серпа капала кровь, прямо на лоснящуюся молодую кожу Анны, капли слизывал с её ног один из подданных. Лицо Анны было направлено прямо на зрителя и с вожделением и наглостью смотрело на ощеломленного зрителя, в данный момент именно на меня. Картина ещё не высохла и краской пахло очень сильно, но мне, в моем слегка затуманенном разуме запах этот был сродни запаху самой Анны Александровны. Запах французских духов, их я хотел было купить Виктории, но думаю, ей бы они не подошли. Анна выделялась на картине, нарисованной в максимально реалистичном виде она опиралась на подданных, написанных в жанре кубизма, позади неё, вместо солнца и луны висели супрематические кресты. Возможно, крестами этими следовало бы закрыть интимные зоны Анны, но все же это было бы лишним актом страшнейшей цензуры, помешавшей этой картине стать столь прекрасной.
Я отошёл от полотна и вздохнул. Из головы по-прежнему не уходил образ обнаженной Анны Александровны, но теперь он казалось, становился все туманней и туманней. Она видимо уходила, куда-то глубже в мое подсознание и уже не давала знать о себе столь явно и нагло. Хотя я по прежнему боялся, что вспыхнет она в разуме, схватив за горло своими руками и смотря мне прямо в глаза своим пугающе-горящим взором.
Я вышел из мастерской предварительно закрыв её на ключ. Виктория посмотрела на меня, я явно выглядел странно. Волосы наверняка во все стороны, весь в краске, а взгляд наверняка бегал по всей гостиной, не имея возможности, остановится на чем-то конкретном.
"Что случилось, Франц?"
"Все в порядке...я...я дописал работу. Но пожалуй пока её...ей...пусть пока высохнет, и постоит...может это и не совсем то, что я хотел...что следовало написать."
"Хорошо....конечно...знаешь, я тут подумала. И я хочу пойти сегодня, а точнее уже совсем скоро в Синюю Лошадь. Прочитаю стихи там."
"Отличная идея, я пойду с тобой."
Виктория удивилась: "Как это? Тебе ведь не нравится там?"
"Знаешь, иногда я сам себе поражаюсь...сегодня такой день, когда я понимаю, что...что с тобой мне нужно проводить больше времени, а в Синей Лошади будет Тиняков...спасти бы его от пьянства."