Ян.
Именно этого он хотел? Именно на это ее толкал?
Она сжалась изо всех сил, когда почувствовала, что последняя граница стирается.
— Ну же, будь гостеприимной, — его колено шире раздвинуло ноги, и давление усилилось. — Это только тебе будет больнее, если ты и дальше продолжишь меня так сжимать, мне будет только по-кайфу, — хрипло проговорил Дима.
— Никогда не думал, что меня это может завести.
Дима посильнее прижал ее тело, которое все еще трепыхалось, и чувствовал, как его разрывает от гребанного возбуждения. Все телки в его жизни были легкой добычей. Они сами летели, и сами трахали его. Ему даже не приходилось прилагать усилий. Не приходилось доказывать им свою мужскую состоятельность. Им это не нужно было. А здесь… Непокорность, оскорбления. Она вряд ли была бессмертной, и если бы не цепляла так, то он давно бы приложился пару раз к ее лицу. Но портить не хотелось.
Безупречная, молодая. Нереально хотелось довести ее до оргазма и доказать, что с ним может быть хорошо. Нет, не хорошо, а охренительно.
Это был какой-то крышеносный рай, там, внутри нее. Он не смог сдержать удовлетворенного стона, когда проник полностью, и вжался своим тазом, в ее бедра. Схватил за поясницу, и натянул ещё сильнее. Было узко и жарко, его пальцы спустились ниже, отыскав себе интересное занятие.
— Не трогай, — прошипела Мира, вздрагивая от его прикосновений.
— Как насчет стогкольмского синдрома? У меня ещё такого не было.
Он совсем немного вышел, чтобы всадить ещё глубже и вот так, снова на мгновение замереть, чтобы ощутить как мышцы, обнимают и душат его со всех сторон.
Как оно, кончать наперекор своим желаниям?
Его пальцы усилили напор, к черту фрикции, сейчас должно произойти кое- что намного интереснее. Дима контролировал ситуацию, чувствуя, как девчонка в его руках стала биться сильнее от безысходности.
— Чтоб ты сдох, — хныкая проговорила Мира, когда он ощутил короткие спазмы, сжимающие его сильнее, а к горячей сводящей с ума тесноте, прибавилась влага.
— Ну все, можешь теперь даже не пытаться врать, что тебе не нравится, — Митя сжал пальцами ее задницу, приводя свое тело в движение.
Слезы закапали на кожаную обивку, а Мире хотелось только умереть и больше ничего.
Она испытывала гамму эмоций от наслаждения до ненависти, и от этого было еще паршивей. Отвращение и тошнота, подступившая к горлу, не давали ей ни расслабиться, ни продолжать сопротивляться. Она полностью обмякла в руках мужчины и поняла, что не сможет больше простить.
Ни его. Ни Яна.
— Бл*ть, — выругался Дима и вышел из нее.
Он слышал, как тело под ним содрогается в рыданиях, возбуждение стало спадать, и ему стало жаль девчонку. Глупую маленькую девчонку.
— Иди сюда, — он сгреб ее в охапку, заглядывая в глаза, полные слез.
Тушь потекла, оставляя грязные разводы на щеках, ярко-алая помада размазалась на пухленьких губах.
— Прости, ладно? — проговорил он, и слова прощения давались очень сложно.
Он смотрел в её глаза, и видел в них непонимание, неверие, и ещё непонятно что.
— Я правда думал, что все это игра.
Он хотел было отойти, создать для неё зону комфорта, когда Мира обхватила руками его плечи, и уткнувшись в грудь, зарыдала ещё сильнее.
Это обезоружило. Сорвало бронежилет и поставило к стенке. Он стоял как идиот, и не знал что ему со всем этим делать.
Ладонь сама зарылась в волосах, поглаживая макушку. Она же совсем ещё маленькая и беззащитная. Нашёл на ком самоутвердиться. Дрожь хрупкого тела, уже начала передаваться ему. Как он обычно заглаживал вину перед своими любовницами? Сейчас ему казалось, что это не сработает.
— Иди сюда, — он потянул Миру в сторону дивана, усаживая на край, и протягивая стакан, из которого сам не допил. Ее зубы стучали о стекло, когда она жадно пила крепкий виски и даже не морщилась. Довел девчонку до истерики, практически до невменяемого состояния, сам остался не удовлетворен, и в полной прострации, как поступать дальше.
— Я кретин, — Дима взъерошил себе волосы, принимая из рук девушки стакан и снова наполняя его.
— Отвези домой, пожалуйста, — всхлипнула Мира, а дрожь в теле не прекращалась.
— Давай не будем спешить, а? Я могу лечь здесь, а ты в другой комнате. Я не стану больше тебя трогать. Утром отвезу, куда скажешь.
В номере повисла тишина, Мира понимала, что спорить скорее всего бесполезно, и ее даже не парил ее изорванный в клочья топ. Куда важнее была изорванная душа.