–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––––
В пути успела сочинить стихотворение и, пока стояли на станции, написала его сюда. Очень уж мыслей много стало, Анатолий Борисович, прямо разрывают не только голову всю, но и душу.
Хотелось бы узнать мнение ваше насчёт написанного.
Кто по жизни считает эмоции
И пустые бутылки зазря?
А потом твердит революции:
«Ну и чёрт же попутал меня!»
Кто за знамя гордостью тайною,
От распутной устав суеты,
Ночью вновь совершает скитания –
Ищет девочек он для любви.
«Нет, не люди, – считает, – создания,
Что постичь не смогли красоты».
Ну, давай, пригласи на свидание
Хоть одну из тех, с кем был ты.
Мне невмочь даже слышать дыхание
Его в трубке, когда говорим.
Может, полон он очарования,
Когда пьянство расстаётся с ним.
Нет, не пьяница, то мало сказано,
Он на днях мне сказал, что поэт.
Он стихами глаза мне завязывал,
Одурачить хотел, но ведь нет!
Мы знакомы два года паршивые,
Он всё мечется, что–то кричит.
Что глаголишь, дурак, с такой силою?
Он в ответ, улыбаясь, молчит.
Только я недавно увидела –
Аж потом всю ночь невтерпёж:
Он другую целует, красивую,
И опять в уши ей стихи, ложь...
Надоело скитаться ли падалью?
Разучился принцип беречь?
Только вот под твоими взглядами
У меня пропадает вся речь.
Я по жизни считаю эмоции,
И пустые бутылки зазря.
Ну а после твержу революции:
«Теперь тоже поэт я, друзья...»
С надеждою на участие, крепко пожимаю руку,
Ваша Вика».
«Дорогая Вика,
Говорят все вокруг, что вы поспешно уехали из Москвы. А когда вернётесь – не говорят. Галя захаживает редко, на письма мои почти не отвечает. Характер, верно, у меня совершенно дурной стал, что я в иных людях заботу к себе разглядеть не могу, а для кого–то придумываю, что вот–де они мне словно отцы родные. Вы уж не судите строго меня. Я свою любовь отдал тем, кто не любил меня, а ныне, когда любят меня наисветлейшие люди, я не могу отвечать им, ибо не умею.
Вы как–то сказали мне, что всегда все обстоятельства против поэта. Вот и теперь вспоминаю слова ваши и надивиться не могу, сколь они мудры.
С приветом,
Ваш Есенин».
«Дорогая моя Виктория,
Спасибо за письмо ваше!
Читал с огромным удовольствием и много смеялся. О недочётах прилагаю бумажку в конвертике отдельно.
Наши дела просты, как и всегда. А как ваши?
За Сергея прекрасно понимаю беспокойство ваше. 31–го числа оного года выписан с Большой Полянки, чувствует себя прекрасно. Заимел хороших знакомых, в числе каковых – артистка Миклашевская, знакомая Нюши моей, и великий человек Чагин. На днях он также вспоминал вас, потом вдруг задумался и соврал, что женщин было у него тысячи.
– «Вятка – говорю, не бреши.
– Ну, триста, – и мнётся весь.
– Ого!
– Ну, тридцать.
– Вот это дело».
А надобно добавить, что рядом Августа Миклашевская как раз и стояла. ПисАть нужно Сергуну, для кого–то писАть. Не знаю даже и не решусь утверждать, что чаще сотворяет он: претворяет жизнь в стихи или, напротив, стихи в жизнь.
Ожидаю рассказов ваших о Петрограде! Не знаю, как сам я, но Вятка собирался посетить город в ближайшие недели.
Преданный ваш друг Анатолий Борисович».
***
Я читала письмо Анатолия Борисовича как раз в тот самый день, когда приехал Есенин. За последние несколько месяцев удалось мне обустроиться в крохотной коммунальной квартире, привыкнуть к новому назначению своему и совершенно свыкнуться с литературной и интеллигентной жизнью Петрограда. Покуда протекала работа в «Аквилоне», печатались с корректурой и правками моими новые и новые книги библиофильской направленности, а по вечерам посещала я литературные вечера с Андреем Болконским, жизнь казалась обыкновенной и размеренной. Все заботы, что связаны были у меня с Москвою, отошли на задний план; сердце стало лёгким; дышать было проще.
И только однажды вся прежняя жизнь как будто со всего размаху решила свалиться на голову мне, когда ввечеру в квартире раздался стук в дверь, и на пороге возник Есенин. Бледность на лице его была невыразимая, а под глазами заштамповались огромные серые круги.