– Сергей Александрович… что же вы это… На ночь–то глядя… – растерянно повторяла я, не понимая, что он делает в Петрограде, во–первых, и как отыскал квартиру мою – во–вторых. Сергей снял цилиндр свой и тихо, почти на цыпочках, прошёл в квартиру мимо меня, подставляя палец ко рту.
– Тише, Вика, слышат. Везде ведь слышат.
– Так кто слышит–то, Сергей Александрович?
Он замотал головою, но на вопрос не отвечал.
Стали пить чай. Есенин сидел молчаливо, оглядывался, рассматривал мой прежний быт, что–то бормотал сам про себя, потом вытащил потрёпанную бумагу из пальто своего, стал раскладывать на столе. Я узнала свой почерк и замерла.
Сергей снисходительно улыбнулся, подвигая моё же письмо ближе ко мне. Но лучистая его улыбка почему–то не заставляла отныне меня улыбаться в ответ – сейчас она ужасала.
– Ну, что это такое? – он показывал прямо в мой размашистый почерк, немного напоминающий его, но менее красивый. Я нахмурилась, осознавая, что именно Мариенгоф передал письмо ему, несмотря на то, что я категорически просила этого не делать. – «Кто по жизни считает эмоции, – он снова улыбнулся. – И пустые бутылки…» И разве я считаю пустые бутылки? – он вдруг заметно призадумался, неторопливо водя пальцем по своему подбородку, наклонил голову к столу, исподлобья поглядывая на меня, прищурился, а после весело улыбнулся и спешно набросал что–то в своём блокноте, каковой всегда носил с собою в случайные минуты вдохновения. От меня не скрылось, как нервно при том дрожали его пальцы. – Скорее, пробки. И не считаю, а собираю. Дабы душу свою затыкать.
– Что же вы делаете здесь? Анатолий говорил, вы много работаете. И что вас выписали…
– Работаю! Негоже ведь жить только стихами – так нельзя, нельзя… Надо и отдыхать от них.
Про Толю он так ничего и не сказал, а как–то весь поник головою. Было понятно – произошло что–то неладное, так что впору самой ехать за Сергеем в Москву и выяснять.
– Вам, вероятно, вновь кажется что–то, Сергей, – принялась укорять его я. – Как же ваши друзья–имажинисты? Вы создали с ними «Стойло», целое направление, более даже того – целое направление!
– Средь людей я дружбы не имею! – порывисто вскрикнул он, приподнявшись, после, тяжело дыша, долгим взглядом смотрел на меня, но я не испугалась, так и не отведя от него взора. Тогда мужчина сел обратно. – Я не крестьянский поэт, Вика, и не имажинист. Я просто поэт.
Сказал, будто отрезал, и я вздрогнула. Ещё более пугал теперь меня этот практически не знакомый мне, даже совсем чужой, человек.
Он уехал в ту же ночь, что и приехал – не знала я, уж каким поездом и когда. Обещалась приехать, проведать Сергея, непременно отпроситься с работы, однако не смогла, не сумела, за что не раз корила себя. Смотрела в сторону вокзала, с какого едва доносились голоса электричек, но разрывалась меж издательством и другом в самые тяжёлые их минуты, и всё почему–то выбирала издательство… В то время очень много мы стали переписывать с Галей – все знакомые мои и Есенина отчего–то внезапно замолчали и совсем перестали отвечать.
Письма и телеграммы Галины Бениславской зимы – весны 1924
«Уважаемая Вика!
Всё долго думала, как приняться писАть вам, и вот начала – а получается из рук вон и коряво. Но вы уж, как редактор, не судите. Сергей поранил руку на днях, когда возвращался с Анатолием Мариенгофом с пьянки. Положили в Шереметьевскую больницу. Кто–то говаривал, что он разбил окно, потому связки все и свело, однако никаких следов разбитого окна не нашли.
Давеча проведали его с Назаровой. Цел, чувствует себя хорошо. Но по палате шагал встревоженный и всё осведомлялся у нас, видели ли мы у двери милиционера.
Давайте будем на связи с вами,
Бениславская».
Уважаемая Вика,
Сергея искали по какому–то разбирательству милиционеры. Дрожал страшно, почти плакал, умолял меня переговорить с кой–кем по этому поводу. Я испугалась, потому что выглядел он совсем плохо. Обратилась к доктору Гернштейну, дабы он поспособствовал, чтобы Сергея оставили в больнице. Знаю, разбирательство, так или иначе, состоится, его не избежать, но отсрочить сможем.
Сергея перевели в Кремлёвскую. Чувствует себя хорошо, передаёт приветы.
Бениславская».
«Уважаемая Вика,
12 числа оного года посылала вам письмо, но ответа вашего не последовало.
Бываю у Сергея почти каждый день. Прочёл на днях новое нам с Аней: «Годы молодые с забубенной славой». Вы и представить себе не можете, как это было страшно. Он не читал, а хрипел, рвался с больничной койки. Нам жутко понравилось, но неприятный осадок оставило. Сергей всё осведомлялся, точно ли нам понравилось. Он не понимал, но чувствовал, д о ч е г о стихотворение его хорошо.