Всё спрашивает об вас. Когда вы возвращаетесь?
Бениславская».
«Сергея выписали Чуть не послали в Ганнушкина Поселился у Вардина=Бениславская».
«Сергей будет 12 апреля в Ленинграде Вам написать не успел Просил меня=Бениславская»
Пересечься в апреле нам так и не удалось. Я норовила встретить Сергея на вокзале, но не знала точное время, когда он приезжает, а для телеграмм время было уже слишком позднее. Я прождала его полдня 12–го на вокзале, а после, как стало мне известно, он и приехал только что за изданием «Москвы кабацкой», а после вернулся в Москву.
До меня доходили вести, что в середине мая приезжал на Ваганьковское – на похороны хорошего друга своего Ширявцева. Они с ним познакомились незадолго до смерти и, если верить рассказам Гали, провели вместе много трезвых дней. И только ближе к концу мая удалось нам–таки с Андреем наладить с Есениным прежнюю связь.
Москва всегда чувствовала Есенина, а Есенин – Москву. И каждый раз, когда бы ни возвращалась я в столицу, я могла с уверенностью сказать, что на душе у поэта в эту пору. Нынче нас встретил майский дождь и холодный ветер. Андрей всю дорогу до прежнего места моего жительства, Брюсовского, укрывал меня полою плаща, потому что на мне было то самое коротенькое серое пальто, и оттого дождь нещадно бежал по колготкам и холодил ноги своею моросью. Мы вбежали в квартиру, спасаясь от лютого ливня, и я ожидала увидеть пред собою Катю или Бениславскую, но здесь был один только Есенин.
Я взглянула на него, а он поднял голову ко мне. Горечь подкатила к горлу моему – я любила, я по–прежнему любила его, несмотря на месяцы, в каковые не виделись мы, и ныне, когда увидела его, такого светлого, со всё также вспушёнными волосами, а не такими, как когда приезжал он ко мне зимой, сердце моё ёкнуло. Андрей понимающе кивнул и оставил нас с ним одних.
– Серёжа!
– Вика!
Но то было и единственное, что могли сказать мы теперь друг другу. Он качнул головою и повалился обратно на табурет.
– Серёжа, какой вы светлый теперь, какой ясный! Как прежде, будто бы…
– Будто бы? – лучистые голубые глаза снова устремились ко мне. Я едва смогла проглотить подступивший к горлу ком. Мужчина молчал, а затем негромко заговорил:
– Всё, Вика. «Стойло» перегорело и ныне продаётся с торгов. Денег с него я так и не получил, хотя собирался отправлять в Константиново.
– Давайте, давайте я помогу вам, – я спешно стала вытаскивать из сумочки кошелёк, доставать купюры, но всё падало из рук напрочь, и, в конце концов, Сергей поднялся, с кроткою улыбкою подошёл ко мне, сжал мои руки в своих, останавливая.
– Не надо. Вы итак много сделали для меня.
– Отчего же денег не было в кассе? – спросила я Сергея. Он молчал, не отходя от меня, потом цокнул языком и ещё более тихим и хриплым голосом отвечал:
– Мариенгоф забрал всё и решился продавать кафе без ведома моего под какие–то свои… А, впрочем, что толку теперь! – он махнул рукою.
– Но ведь как же? – я в растерянности отшатнулась. – Ведь Толя… Анатолий Борисович…
– Встречал меня тогда, загодя? Верно, встречал. А сам всё глаза прятал и отвечать на кой–какие вопросы боялся. А когда я обратился к нему не по–свойски, а на «вы», сжался, будто и вовсе не понимал причины, весь замер и жалостливо посмотрел на меня, с придыханием произнося: «Товарищ Есенин…» Вот то и последняя встреча наша.
Я кусала губы и нервно поглядывала то на расхаживающего по комнате Сергея, то под ноги свои, а самой хотелось бить себя и стегать из–за того, что не проявила к нему внимания и заботы, каковой он заслуживал, не пришла на помощь, когда особенно нуждался в ней он!
– Сергей Александрович, мне так стыдно…
– Да что вы, что вы, – иронично улыбался мне мужчина, временами оборачиваясь ко мне. – Я ведь понимаю, вы заняты. Вам надобно за дело приниматься, а мой удел – катиться дальше..!
– Сергей Александрович! – яростно оборвала я его, и мужчина засмеялся.
– И Катя даже учиться стало небрежно, заимела привычку курить и всё только денег и просит! Все – все они, Вика, покинули меня, а вы… – он перестал выделывать круги по комнате и сделал несколько больших шагов ко мне, быстро сокративших расстояние меж нами. Мне пришлось даже отклониться немного назад – так близко стоял теперь ко мне он, а глаза налились кровью, и жуткая бледность разлилась, будто солнечный свет из окна, по всему лицу его. – И даже вы, – он хотел продолжить тихо, но голос ушёл в хрип. И всё же был он прежний, прежний, несмотря ни на злость свою непривычную, ни на суровость, ни на страх, сковывающий меня! Он привык, что в таковые моменты вспыльчивости его одни – ужасаются, а иные – лишь сильнее тянутся; во мне же взыграли два состояния одновременно, и едва ли одно возможно было оторвать от другого. Я стремительно схватила его за воротник рубашки и, легонько дёрнув на себя, поцеловала. Он, к моему крайнему изумлению, не оторвался, а только с мгновение пытался прийти в себя; потом вдруг прижал к стене и резким движением развернул к себе спиною. Я ощутила прикосновение губ его на своей шее и не смогла сдержать сорвавшегося стона. Он усмехнулся, сжал меня в объятиях сильнее, продолжая, при том, оставлять жаркие следы на коже, и от каждого его прикосновения у меня всё быстрее и быстрее бежали мурашки. Едва ли мне удалось бы вернуть себе сознание, если бы он не оторвался первым сам. Я бы даже навряд ли вспомнила, что за дверью нас обоих по–прежнему ожидает Андрей. Я обернулась и увидела, как Сергей расхаживает неподалёку от меня и нервно ерошит золотистые волосы.