Екатерина была недурна собой, и в какой-то момент мне внезапно пришло на ум, что в чём-то есть у неё сходство со мною. Не такие толстые косы свои она обыкновенно заплетала колечком, одевалась в платья по моде, была милой, но очень тихой и почти ни слова не произносила. Я была не в силах выносить их милые беседы друг с другом, но, вместо того, чтобы взять и уйти, лишь ещё сильнее вникала в круг поэтов, пытаясь осознать в хмельном состоянии, на какую тему перешли они в разговоре. В общем, во всех своих этих помыслах я как-то неожиданно всё же вернулась к флапперам.
Эти девушки славились короткими стрижками, ярким макияжем и обнажёнными ногами. До их повсеместного увлечения спортом мне, разумеется, предстояло ещё расти и расти, однако же, первый шаг был сделан – неожиданно для себя самой я обрезала волосы и начала носить короткие юбки. Они, в действительности, не были такими уж короткими и вызывающими, но мне в принципе не свойственна раньше была привычка обнажать свои ноги, пускай даже в тёмных колготках. Макияж мой не стал ярче, но на губах всё чаще появлялась алая помада – похоже, в сочетании с пальто и кепи поэты сочли это своего рода образом и, свыкнувшись, довольно скоро перестали обращать внимание. Чего никак нельзя было сказать о Есенине.
- Никогда бы не сказал о вас, Вика, что вы будете курить, - улыбнулся он, подсев ко мне одним вечером после выступления, помог прикурить, поднеся руку и скрывая тем самым пламя от сквозняка. – Я ведь в действительности считал вас… - он явно замялся, и я воспользовалась воцарившимся молчанием:
- Какой?
Вопрос вышел каким-то внезапным, а оттого даже дерзким. Есенин вначале изумлённо взглянул на меня, а после легко засмеялся.
- Обыкновенной. Наверное, я то хотел сказать. Впрочем, каковым и становиться людям, приходящим в кабаки?
В мыслях моих промелькнуло сравнение с Екатериной, и я только лишь закатила глаза, после чего принялась с деланным интересом наблюдать за происходящим на сцене. Я так и чувствовала на себе взгляд Есенина, но, подвергаясь неприятной мысли, ощущая в себе остатки гордости, так и не обернулась.
- Не хотел вас обидеть, - вновь раздался тихий голос поэта, и только он и заставил меня, наконец, взглянуть на него. – Знаете, не стоит вам засиживаться в таковом обществе.
- Правда? – спросила я, не смея скрыть злость в своём голосе. – А мне они то же самое говорят о вас.
Есенин снова засмеялся, но уже ещё тише. Мы на мгновение взглянули на декламирующего стихи, но – чувствовалось, без особого интереса.
- Вправду? И почему же? Боятся, что обижу?
- Не знаю, что насчёт обиды, Сергей Александрович, но вы уже придвинулись ко мне ближе, чем на полагаемых два метра при неблизком знакомстве.
- С этой стороны просто лучше видно, - произнёс он негромко, и я почувствовала его руку на своём плече. Он стоял теперь позади моего стула, наклонившись немного вперёд, так что по временам его дыхание развевало кончики моих подстриженных волос. – Нравятся стихи?
- Ни в какое сравнение не идут с вашими.
- А когда соизволите прочитать своё? – мы оба почти перешли на шёпот, хотя для того не было особенных причин.
- Вам вряд ли будет интересно творчество кого-либо с «прекрасной, но нездешней неразгаданной земли», - отвечала я, вторя его строкам, и некоторое время не слышала голоса его – вероятно, Есенин на мгновение отстранился и молча улыбался, наблюдая за происходящим на сцене.
- У каждого поэта есть своя провинция, Вика, а иначе для кого же ещё писать? – и, будто почувствовав, что чтение сейчас закончится, с аплодисментами двинулся к выступающему. Ко мне же незамедлительно подсел Мариенгоф, который будто только и ждал, когда Есенин ретируется, и, налив себе в рюмку, вначале сделал один глубокий глоток, посмотрел на творящееся на сцене и только после перевёл взгляд ко мне. Безумно хотелось начать разговор о Есенине, но с чего – я не знала.