– Вы ведь любили Николая Клюева раньше, – говорила я Сергею. – А что стало ныне? Видите ли вы теперь по–настоящему, каков он?
– Он хочет свести меня с Изадорой, – сокрушённо качал головою мужчина. – Он и другие будут тянуть меня к ней, а вы не пускайте. Ни за что не пускайте, иначе я погиб!
Я никогда не сомневалась, что Клюеву нужны от Есенина выпивка и деньги, но таковой наглости, чтобы свести его с Дункан и тем самым якобы обогатить, и представить себе не могла.
В очередной вечер в новом заведении подошёл к нам незнакомый мне мужчина. Я могла мысленно простить Сергею компанию Кожебаткина, Клюева и Ганина уже потому лишь, что все они знали его давно и дружили столь долгое время, однако, когда подвязывались к нему такие «знакомцы», это становилось до крайности противно. Они и имени, вероятно, не знали его – все, как один, обращались к мужчине не иначе, как просто «Есенин». Презрительно и коротко окинув меня взглядом, он спросил Сергея о самочувствии и предложил поехать к какой–то барышне. Сергей отказывался, всё переводил взгляд на меня, точно надеялся, что я вот–вот вступлюсь за него, но, в действительности, искал поддержки в глазах моих, а подошедший крайне изумился и выразительно спросил его:
– У тебя что, не стоИт? У меня вот всё время.
Сергей, хотя и любил материться, и был тем ещё скандалистом в различных руганях, от таковой циничности засмущался и снова стал бросать на меня мимолётные взгляды.
– Да, да, и у меня всё время… Пойду я.
Мы стояли в зябком летнем вечере, овеваемые холодом, и с беспокойством высматривали бричку – знобило страшно. Я вдруг присвистнула, и Сергей сначала дёрнулся, а потом вдруг рассмеялся, и переливчатый смех его донёсся и до извозчика.
– Пьяный? – понимающе кивнул тот.
– До Померанцевого, – не желая вдаваться в подробности, отвечала ему я, и мы двинулись.
– Смелая вы, Вика. И не надоело вам то? – тихо спросил он меня немного позже, когда слушали мы мерный цокот копыт по мостовым и песочным дорожкам.
Я вздохнула и поглядела по сторонам. Мне дорого было каждое мгновение с ним, а я в очередной вечер вытаскиваю его из кабака и отвожу к невесте... Мужчина невзначай осмотрелся по сторонам, по–особенному, при этом, вглядываясь в отражения от фонарей и тёмные закоулки, что мы проезжали – черта, не так давно ставшая ему свойственной, потом кивнул головою, высвобождаясь от своего же наваждения.
– Опять вижу их, опять вижу, – тихо бормотал он. Я остановила на нём свой взгляд. Он почти уже дремал.
Когда Сергей принимался рассказывать, что кто–то постоянно преследует его, а потому каждый раз держит он при себе верёвку, дабы в любой момент была возможность вылезти из окна, друзья смеялись над ним, а я верила каждому слову. О случае в Ленинграде не знал никто кроме самого Сергея – как и о чёрном человеке, но того было мне достаточно, дабы уверовать в то, что копилось в мыслях у мужчины.
Самыми противными были даже не столько посиделки эти с «друзьями» поэта, сколько моменты, когда они принимались за мной ухаживать – подчас очень настойчиво. Они, вероятно, видели, что я, хотя и привязана к Есенину, а он – ко мне, не состоим ровно ни в каких отношениях, да и связь его с Софьей Толстой всё более укреплялась к тому времени. Где–то посреди речей этих пьяниц стало проглядывать выражение «есенинская девка», которое как–то совсем скоро совершенно закрепилось за мною. Вновь услышав теперь такое нелестное высказывание о себе, я поспешила схватить Сергея под локоть, чтобы увезти из кабака, но один из товарищей, засмеявшись, крикнул:
– Останься! Ты подчиняешься ей, что ли?
Мужчина, точно в ответ на слова эти, резко встал и позволил повести себя за руку, а после на мгновение обернулся и добавил:
– Да.
Пересудов ходило всё больше. Я знала, что однажды виделся уже Есенин с Дункан – он сам мне рассказывал, как деликатно оставили их одних, и Айседора просила его вернуться.
– Мы пили вино… – Есенин захлёбывался своею же слюной, изо рта у него норовила выйти пена, и я не могла и не умела выявить тому причины. – Изадора уговаривала меня вернуться, – говорил он, – а потом Клюев подошёл ко мне и предложил выкурить гашиш.
Я ахнула и отшатнулась от мужчины.
– Подлец! – Есенин кричал и бил кого–то в воздухе, а на губах всё более и сильнее скапливалась пена. – Он был только у него одного… Считаете, что не может он отравить меня? Он никого не любит и ничто ему не дорого. Вы ведь вовсе не знаете его, он всё может.