Снежною ночью в лихую замять».
Ещё один раз – пожалуй, последний в жизни своей, мне довелось привидеться с Сергеем, когда он сам пришёл ко мне на Фрунзе, постучавшись среди ночи, в квартиру Андрея; я проснулась, но стуки не умолкали ни спустя полчаса, ни спустя час, ни, кажется – три… Побежала открывать, потому как были у Андрея свои проблемы с ВЧК, и потому мне непрестанно приходилось бояться на и даже в безмолвии замирать на сей счёт. Со мною вместе замирало иногда и сердце. Но на пороге стоял Сергей. Запыхавшийся, грязный и промокший до нитки.
– Вика… – только и произнёс тогда он. У меня заболело сердце. Оно каждый раз болело при виде его, потому что мне было жалко Сергея Александровича, но ещё более оттого эта жалость распространялась, что я беззаветно его любила. – Вика… – ещё более жалостливо и хрипло повторил он. – Вы знаете, впросак я здесь попал, аж самому тошно…
– Сергей, может, вы зайдёте? – нежно спросила его я. – Дождь на улице, и вы только лишь с него…
– Нет, нет, – ласково оборвал он меня, улыбаясь. – Друзей лишь никого не осталось у меня, Вика. Верно, предатели они все. Я, Есенин, их знаю, и никому более не верю. Толя Мариенгоф предал. Кусиков обвенчался и уехал за границу, ни слова не сказав. Ванька Приблудный спёр мои ботинки, а у Кати выманил все деньги – якобы мне на бедность. А Галя выгнала меня. Я пришёл извиниться, а она послала меня вон – вот я и ушёл. Ей, кажется, и лечиться приходилось, Гале – я об том мало ведаю.
– Сергей Александрович… – я норовила было подойти и обнять его, когда к двери подошёл Андрей – осведомиться, кто пришёл.
– Вот оно как, – Есенин взглянул на меня, и грустная, но жуткая улыбка отразилась на лице его. – А я гадал, отчего Катя сказала, что вы адрес сменили… Доброй ночи…
– Сергей Александрович! – прокричала я в тишину ночной улицы. Набросила на себя своё самое холодное, студенческое то бишь, пальто, и бросилась бежать за ним, но на улице не увидела ничего и никого кроме одинокого фонарного столба и пустынной сумрачной улицы.
– Андрей, давайте напишем Сергею, – только вбежав в дом, заявила я Болконскому. Он оторвался от нот и недоумённо взглянул на меня. – Прошу вас, сердце моё не спокойно, страдает он больно, – взмолилась я. – Выясните адрес его, ради Бога.
Точный адрес Сергея Андрею выяснить не удалось, так как пребывал тот в разъездах; но он нашёл газету, в каковую меня могли бы удачно устроить. Даже разузнал контакты главного её редактора, отправил письмо, корпел, дабы дали мне работу непременно в моём любимом городе Ленинграде, и я, разузнав о том, уже в мечтах практически работала в недавно открывшейся «Новой вечерней газете». Болконский договаривался, письмо должно было прийти ровно в день моего 25–летия, однако опоздало, и его нам донесли только лишь 30-го декабря. Когда звонили в дверь со срочною телеграммою, Андрея дома не оказалось. Я открыла, забрала письмо и, даже не взглянув на адресата его, оставила в стороне и открыла только вечером. Строчки быстрым, почти мимолётным, шрифтом, побежали сквозь меня, сквозь душу, сквозь нутро моё, и я едва ли смогу теперь вымолвить или пересказать в словах, что испытывала в то самое мгновение, как прочла злополучную телеграмму.
«Уведомляем вас что утром 28 декабря сего года Есенина Сергея Александровича нашли в номере «Англетера» мёртвым».
16 слов, которые не могла я уложить в свои сто нахлынувших на меня чувств. Я металась из стороны в сторону, билась об стены, силилась удушить себя здесь же, прямо на месте – в квартиру в то самое мгновение вбежал Андрей, не дав совершиться непоправимому. Он был первым, кто ещё окромя меня прочитал запоздалую «срочную телеграмму», пытался говорить что–то, но никакие слова не были действенны. Я встала, укоряя его в бездушии и абсолютном бесчувствии, что, ежели не жалеет друга он своего, то пожалел бы хотя бы меня, что он–де человек без души и мнений, а после, не выдержав взгляда его, а ещё более – мыслей своих, бросилась на улицу.
Дождь моросил крупным струпьями и лишь много позже довелось мне узнать, что то был не дождь, а крупный, слишком сильный для того декабря снег. Я пыталась пешком пройти от дома Андрея до Тверской, посетить «Домино» и рассказать им всем о том, что сотворили они с Сергеем, но, пока бежала, не была в точности уверена, что мне хватит на то слов, а, тем паче – смелости. Однако же дождь продолжал моросить, а я – быстро бежать в сером своём пальто, едва достающем до колен, к месту, где свершалась вся юность моя. Посреди дороги я остановилась и осознала, что далее бежать мне и не придётся – они, каждый из них, были теперь здесь же, под этим моросящим дождём и, опустив головы, старались не смотреть на меня.