Трудно было не уловить в интонации его, каковой сказаны были эти слова, сарказма. Мы ненадолго оставили эту тему, но поэт вернулся к ней позже, переводя, правда, все стрелки на меня: - А вы, Вика? Сколько мы с вами знакомы, я так ничего толком и не знаю о вас. Впрочем, вы и мало что рассказываете, - тут он положил локоть на стол и поставил руку так, чтобы легче было опереть на неё голову, выказывая тем самым, что готов внимательно слушать. – Но нынче вы не отвертитесь, - и он так взглянул на меня, что я вся зарделась, наверное, как маков цвет. – Или же вы смущаетесь меня? – вдруг добавил он, и теперь же мне пришлось совсем отвернуться, чтобы унять волнение, возникшее внутри меня. – Впрочем, знаете, давайте пройдёмся, - произнёс он, резко вставая из-за стола, и, лишь я сумела опомниться, уже подавал мне пальто. Он не позволил надеть мне его самой, а галантно стоял за спиною, поддерживая его, пока я не просунула руки в оба рукава. Мы снова вышли на немного морозный воздух , и жизнь – всё, что в тот момент окружало меня: и это начало весны, и яркое, не дремлющее более солнце, поблёскивающее своими лучами на лицах наших, и бричка, покатившаяся по рыхлому снегу мимо нас – показалось мне иною, точно что-то прошлое стёрли из неё и оставили это обновлённое, светлое, мягкое. Мне захотелось сию же секунду броситься к бумаге и чернилам, чтобы что-либо написать; в другую секунду – броситься к Есенину, чтобы поведать ему о своём состоянии, но, разрываемая обоими этими состояниями, я не произнесла ни слова, пока, во время прогулки нашей, Есенин вновь не спросил обо мне. В отличие от него, я рассказывала скупо и мало – да и не было в жизни моей ничего особенного помимо друзей, университета и мечтаний. Когда же мы остановились, чтобы пропустить повозку и после перейти на другую сторону булыжной дороги, он внезапно подкрался совсем близко ко мне и легонько тронул за спину. Но его ладонь там не осталась, а поползла ниже, ближе к талии.
- А чего вы хотите достичь в жизни? Кем стать?
Я онемела и долго не могла осознать для себя, от чего именно – от такого неожиданного вопроса или же от этого внезапного прикосновения. Когда же дорога была вновь свободной, Есенин спешно отстранился от меня, чтобы с прежней беззаботностью продолжить разговор. Каждый раз оставалось лишь дивиться поведению его!
VI. Дебют
Вечера в «Стойле» ни я, ни Майя, ни Алиса не могли сравнивать более ни с чем иным. Люди, с каковыми довелось нам познакомиться, стихи, каковые посчастливилось нам там услышать – нигде более не было такой атмосферы, кроме как в «Стойле». Да и разве где-то мог нас также встречать двоящийся в зеркалах свет, нагромождённые чуть ли не друг на друге столики, румынский оркестр, постоянно приглушённый из-за споров и драк? По стенам глядели на нас стихотворные лозунги всех читавших, а также картины Якулова, а сами мы (по крайней мере, могу в точности говорить о том за себя) вздрагивали, видя, как Есенин выходит на сцену? Даже когда мы ходили на встречи с вокалистами, мы то и дело вспоминали эти вечера как нечто особенное и совершенное для нас сокровенное. И даже после, когда Рюрик Рок начал приглашать нас на скромные поэтические вечера с поэтами другого уровня, мы могли заметить, сколь велика эта разница. Не хватало тех самых людей, тех самых стихов и тех самых впечатлений и эмоций.
В один из таких вечеров Рюрик пригласил нас на свой вечер и, пока он читал произведения свои – очень уж неплохие стихотворения, я отчего-то его совсем не слушала.
«В мурлыканьи аэроплана,
в тяжкой походке орудий,
в смерти лейтенанта Глана,
и женской щекатуренной груди,
и в минаретах стоф поэта
чую Кассандра, чую Тебя:
руки преломленные заката
твой рдяный стяг…» - и что-то ещё и ещё, всё из той же серии, но так долго и протяжно, будто стихам не будет конца никогда! Мы с Майей докурили уже пятую сигарету, только вот, судя по глазам её, она слушала, и слушала с особенным вниманием, а я всё не могла вникнуть в сие долгое произведение. Когда же он заканчивал:
«Быть может Я, пророчущий не знаю
что это счастье, что это мир,
но вспыхивает неугомонным лаем:
есть только Воля,
только Мы.», я будто вмиг воспряла духом, начав улыбаться, вновь приходя в себя, а после – не зная, куда деваться от угрызений совести, что совсем не слушала произведение своего товарища.
Потом много говорили о стихосложении; о графоманах – в особенности. Как-то внезапно Майя и Алиса свели разговор к Есенину и тому, что нам довелось не раз слушать его в «Стойле» (Рюрик, к слову сказать, не переставал поражаться тому, что мы с Сергеем Александровичем знакомы, и уже довольно долгое время). В такой воодушевлённой компании совершенно неловко, да и ненадобно было упоминать, сколь в действительности талантлив Есенин и как потрясающе читает он, но беседа как-то сама собою свелась к таковому строю.