- Застудите себя, Вика. Я вам даже сколько раз то про ваше лёгкое пальто повторял.
- Сергей Александрович, - тихо произнесла я. – Но как же вы здесь? Какими судьбами?
- Толя передал то, что вы так и не смогли мне высказать, - с улыбкою сказал он, но отнюдь не смеясь надо мною. Он вгляделся куда-то далеко, в тёмную синь, и после, будто и не мне вовсе, сказал – Гроза грядёт… А вы, Вика, идите, вас там ждут, наверное.
«Там ждут другого выступающего», - про себя подумала я, но тоже не могла не отметить, что все были особенно впечатлены чтением моим.
- Вы пришли, Сергей Александрович… Несмотря на всю вашу занятость. У вас и жизнь-то суетная: всё бегаете, сочиняете прямо во время прогулок, - из рассказов друзей его я знала, что его часто замечали на улицах Москвы тихим и задумчиво шагающим, но при том со сжатыми губами что-то мычащим в такт неспешной походке своей. – Шатаетесь и будто места себе всё не найдёте… Когда же вы пишете?
- Всегда, - тихо отвечал он, совершенно смутив меня, а после внезапно перевёл взгляд от неба ко мне. Я же вспоминала слова Мариенгофа при нашей последней встрече, а потому всё недоумевала: почему же пришёл Есенин и после выступления моего столь же внезапно сбежал? – Хорошо вы читаете, Вика, только кричите много и порой не в тему, - засмеялся он. – А стихи следует чувствовать и вникать в них, как если на себе переживаешь происходящее в них. Могу лишь добавить, что учиться вам ещё. Много учиться, - голос его почти перешёл на шёпот. Он стоял теперь близко ко мне, но я из-за робости не могла ни возразить ему в таких случаях, ни как-либо должным образом повести себя. Более того, я с ужасом осознавала, что таковое минимальное расстояние между нами мне даже приятно. Есенин вдруг наклонился, чтобы ещё что-то сказать, когда, капля по капле, в Москве начался дождь, и мы оба как-то весело засмеялись этому внезапному обстоятельству. Есенин отошёл от меня на несколько шагов и вдруг начал приплясывать, прямо под дождём, не обращая ровно никакого внимания, что ноги его погрязают в лужах, и следы от них падают на штаны его безукоризненного серого костюма.
«Играй, играй, гармонь моя!
Сегодня тихая заря,
Сегодня тихая заря, -
Услышит милая моя».
- Сергей Александрович, - пыталась остановить его я, хотя сама при том не могла перестать смеяться. – Ну, что вы, как маленький. Ну, прекратите!
«Милый ходит за сохой,
Машет мне косынкой.
Милый любит всей душой,
А я половинкой»
Он продолжал весело напевать, то прыгая, танцуя в лужах и в действительности напоминая сею причудою маленького ребёнка, но как-то Есенину всё это было простительно и заместо обиды я могла только звонко смеяться, наблюдая за тем, как он поёт свои частушки под дождём, то улюлюкая, то прихлопывая в ладоши, то хлопая себя по коленкам и отплясывая что-то навроде чечётки. Беспричинное веселье могло точно также временами нахлынуть на него, и он отдавался ему всею душой своею и всем сердцем.
- Вика, ну идите же сюда! «Не ходи ты к МЧКа,
А ходи к бабёнке.
Я валяю дурака
В молодости звонкой».
- Нисколько вы не валяете дурака, Сергей Александрович, - улыбнулась я, подходя ближе к нему, и, только я успела сделать это, он схватил меня за руки – у него они были теплее, нежели у меня, и закружил в разные стороны. Издалека мы наверняка смотрелись забавно, но прямо в ту секунду, под этим заливистым дождём с точно такими же заливистыми песнями Есенина мне было по-настоящему хорошо. Когда мы остановились – я была ненамного ниже Сергея, лица наши оказались совсем близко друг к другу. Дождь продолжал хлестать, и я видела, как спускаются капли с взъерошенных волос мужчины.
- Вы не обижаетесь на меня?
- На что, Сергей Александрович? – игривость не ушла из голоса моего, но поэт уже был предельно серьёзен.
- Я временами такие глупости говорю, аж самому тошно становится. Нисколько вы не изменились к худшему, Вика. И мысли у вас хорошие, умные. Вот подрастёте и сможете всецело осознать их.