- Когда я встретил Аню, и уже стало наверняка понятно, что мы безумно влюблены друг в друга, – Толя, между прочим, поведал мне в тот вечер, что начал встречаться с актрисой Камерного театра Никритиной, с каковой познакомились они случайно в лавке Шершеневича. Анна жила в Газетном переулке вместе с мамой, и Мариенгоф, недолго думая, предложил ей переехать к нему на Богословский – Сергей всё равно ведь за границей. Вятка стал возвращаться домой сам не свой. Однажды я застал его в ванной в окружении стопки и пустой бутылки рядом с нею. Он не желал разговаривать со мною, несмотря на все увещевания мои. «Пил?» – говорю я ему. Кивает. А больше ничего произнести не хочет и не может.
- Так ведь он перестал? – изумлённо спросила я Мариенгофа, вспоминая жизнерадостный 1921 и то, как Есенин отказывался иной раз и глоток сделать.
- Перестал, - задумчиво кивал головою Толя. – А тут снова принялся. «Один, - говорю я ему, - пил, что ли?» Серёжа снова кивает и снова ничего произнести не может в ответ. Обиделся сильно, что у меня появилась подруга. Но то было временно, даже как-то по глупости. Всю, бишь, зиму держался и так и не притронулся к бутылке.
Я помолчала. Анатолий, заметив задумчивость мою, снова улыбнулся и начал рассказывать про их с Сергеем 1919 год и про то, как холодной и довольно суровой зимою Есенин нанял поэтессу на жалованье советской машинистки с тем, чтобы она ходила к нам и грела простыни.
- Так и сказал? – изумлённо вскинулась я, ощущая вскипавшую в сердце моём ревность.
- Так и сказал, представляете! – засмеялся Мариенгоф. – Что, мол, вы будете приходить к нам, раздеваться, греть простыни – лежать, то бишь, на них, ледяных, по 15 минут, на условии, что мы будем сидеть и не глядеть на неё, уткнувшись носами в рукописи. Три дня барышня продержалась, а на четвёртый заявила, что не намерена греть простыни у святых, и ушла.
У Мариенгофа, несмотря на всю его огромною тягу к славе и зависти, что у Есенина она всё равно в стране больше, была замечательная отличительная черта – как друг, он мог превосходно поддержать в трудные минуты. Вот и теперь, как много месяцев назад, когда я наблюдала, как Сергей уходит из трактира с очередной девицею, и слёзы с грустью начинали застилась мне глаза, Анатолий Борисович вновь помог мне, вновь оградил ото всех печалей поддержкою своею. Я поведала ему про Литкенса и про трагедию, случившуюся с ним, вскользь упомянула, что была вхожа в клуб революционеров. В тот период я всё принимала на веру, так что могла отдаться людям без остатка, со всею искренностью своею и только после – пожалеть об этом. Мариенгоф не очень-то понял мысли этой и тут же запальчиво произнёс:
- Кто же вас потащил в это опасное дело?
- Как кто? – тоже спросила его я. – Я сама.
- К политическим обществам не присоединяются без влияния со стороны.
И после мы снова как-то перешли к разговору о Есенине – но не о воспоминаниях, а о настоящем и грядущем.
- И я скучаю без него, Вика, - Толя поник головою, прямо в стакан с вином. Мы чокнулись, оба выпили, и после он продолжал: - Пишет он. Часто пишет. Да всё письма какие-то - ..! – выругавшись, он стукнул кулаком по столу, но потом заметно успокоился и пришёл в себя. – Пленился он мыслью не жениться, а мировой славы. Приятно стало ему, что повсюду встречают их вместе, и слышится: «Есенин – Дункан… Дункан – Есенин»! А ведь его только здесь, в России, и любят, Вика. Только здесь он и нужен. Ну, а письма – плохо ему там. Сразу по почерку и видно. Временами доллары посылает, говорит, что тоже скучает, но разве не вижу я и не чувствую, что это не так!
- Вы про Сергея Александровича? – к нам подошёл Саша Кожебаткин, на ходу поправляя волосы свои, и сел за наш столик. – Вика, а вы ведь журналист по профессии?
- Филолог. Но всегда мечтала именно на журналиста учиться.
- Впрочем, судя по статьям вашим, так и не скажешь, - перебил меня Александр Мелентьевич. – Знаете, Вика, а не хотели бы вы книгу написать? И биография, и расследование журналистское – одновременно?
- Так о ком же писать? О Толе разве что, - я улыбнулась, слегка дружески приобняв Мариенгофа. Он не мог тоже не отвечать на сей посыл улыбкою.
- А что скажете об истории Дункан и Есенина? Тема неплохая, многими журналистками злободневно освещается – особенно на Западе.
- Так что мне до Запада! – голос мой стал запальчивым. – Нигде я не была прежде.