- Вы видели Сергея Есенина? – вновь доносится из ниоткуда голос. Слегка приподнявшись в кресле на локтях, я сняла шапку и увидела перед собою знакомое женское лицо в очках. Взгляд карих глаз за стёклами был непроницаемым, да и на лице не было никакого особенного выражения, которое можно было бы описать чувствами или мироощущением в принципе.
- Неужели есть в мире ещё гениальный русский поэт, которого звали бы Сергей? – усмехнулась я, но под её серьёзным взглядом весь оптимизм мой пропал. Я снова попыталась прокрутить в голове сон и попытаться вспомнить, не было ли чего-нибудь ещё, мною из него недосказанного, но нет – история завершалась известным судом над имажинистами, где под конец представления поэт вышел ко всем на сцену и прочитал «на бис». А после меня вытолкнуло из грёз так, как обыкновенно сильная волна выталкивает людей на берег – больно, неприятно и слишком солёно, чтобы возвращаться на колючий после тёплой воды песок.
- Ещё что-то?
В ответ лишь молча мотаю головою из стороны в сторону и вдруг вижу, как за белым окном начинают медленно кружиться первые за эту осень снежинки. Так неспешно и неловко, будто они и сами не ожидали, что пойдут так рано. Мне видится в них сцена, не прожитая мною, и при том – будто бы до боли знакомая, как если бы эта была песня, повторяемая раз за разом на старой пластинке.
- Воспоминания – странная вещь, - внезапно улыбаюсь я в эту снежную пустоту, но говорю не с женщиной, сидящей напротив меня, а с кем-то отдалённым и давно позабытым. - В любой жизни они находят тебя там, где ты совсем не ожидаешь их увидеть или, даже лучше будет сказать, почувствовать. И при всём при этом, они продолжают вести тебя по новому пути, с совсем иными событиями и людьми, чтобы ты снова и снова мог прочувствовать жизнь во всей красе и сполна насладиться её вкусом.
- На сегодня достаточно, - молвит женщина, прерывая меня на полуслове, едва я успеваю подумать над дальнейшими фразами, взмахивает рукою, и дверь уже открывается, и в комнату врываются люди, когда я останавливаю все их одним лёгким криком, поднявшись с места.
- Постойте, - тихо шепчу я. – Кажется, начинается.
***
Временами, слушая про жизнь в общежитиях, я радовалась, что живу в Москве с родителями. Да, ребята устраивали там весёлые вечерние посиделки, учились друг у друга играм на гитаре и выбрасыванию пустых бутылок и бычков из окон, развешивали портреты Ленина везде по стенам, где им только могло вздуматься, и сочиняли ему оды, знали, что такое – жить не одному в комнате, но и выглядели все они, жители общежитий, иначе. Каждый стремился подражать заграничной моде, но это было лишь полбеды – в лицах их и поведении было всё меньше того позитивного и юного, что есть во всей молодёжи, и всё больше – вульгарного и неправильного. Как мне тогда, по крайней мере, казалось.
Что взяли мы с Алисой и Майей с Запада – так это только подражание стажёрам-манекенщицам из Лондона. Их фотографию мы увидели однажды в каком-то журнале и тут же влюбились в их уверенные взгляды, дерзкую моду и безупречную осанку. Мы даже просили Колю сделать наш общий снимок, подражая на нём им: Алиса встала позади всех с книгой на голове, не в силах сдержать свой смех по ходу того, как выстраивались мы с Майей. Я неловко пыталась пристроиться у зеркала, чтобы одновременно отобразилась и моя спина, однако же особенно прямой осанкой я не славилась никогда, а потому это также заняло немало времени. И ещё с головы каждый раз спадала книга, и в итоге Майя просто присела рядом со мною в какой-то наполовину буддистской позе, чтобы предотвратить громкое падение вузовского учебника на пол и одновременно войти во всю эту картину. По итогу все много смеялись и, вероятно, на снимке вышло даже что-то несуразное, отчего мы стали ещё яростнее просить Колю поскорее всё это проявить.
А между тем, уже приближался декабрь, и учёба так сильно захватила нас в своё русло, что мы и думать не могли ни о чём ином кроме дипломной работы. Я всё чаще засиживалась в библиотеке. Меня всё чаще вытаскивали из неё Майя с Алисой. Они также занимались работой и уже подыскали себе профессоров, которые помогали им в её написании. Я же ни с кем из преподавателей даже пока не могла поговорить на эту тему. Как-то на днях они пришли туда вытаскивать меня не одни, а с Ваней Козловским, выпускником Киевского института. Я мало слышала как про Киев, так и про институт, но среда вокалистов, в каковую обыкновенно втягивали меня подруги, мне всегда была интересна уже тем, что я мало что в ней понимала – обыкновенно, когда ничего не знаешь о каком-либо увлечении, общаться с человеком, который им занимается, в разы интереснее. Когда они запевали, я не могла понять, зачем они спорят и непрестанно советуются друг с другом – каждый раз пение их казалось мне неповторимым и шедевральным. Когда же принялся петь Ваня, я от неожиданности раскрыла рот и долгое время не могла вымолвить ни слова – причём, пожалуй, всё то время, пока он тянул «Ва-а-ас лю-ю-би-и-ил». Отчего-то при виде его мне показалось, что сейчас раздастся молодой мужской голос, но пение его, как ни странно, было мягким, даже каким-то нежным, и каждый раз он то повышал голос, то понижал его. Мы слушали бы его долго, ежели бы нас не выгнали из библиотеки за шумное поведение.