Мы проговорили до позднего вечера, и несколько раз, по неопытности своей, я настолько втягивалась в беседу, что чуть не забывала записывать. Разговоры с Дункан были совершенно простыми и задушевными, даже, можно сказать, домашними. Почти с самой первой секунды знакомства с Айседорой я осознала, что, несмотря на то, что мы с ней из разных стран, разного возраста, интересов, языков, она безошибочно угадывает все настроения мои, что бы я ни испытывала при разговоре. Позже выяснилось, что дело вовсе не во мне – этот дар был у Айседоры по отношению к каждому.
Когда стало темнеть, откланялся Кусиков. Они с Есениным обнялись, пожали друг другу руки и распрощались. Мы поговорили ещё немного о жизни самой Айседоры, о детстве и ранней молодости. Я непременно решила включить в книгу всё – и все истории, и слова её, и цитаты, а после, когда задерживать их обоих в связи со временем было уже слишком неприлично, я отвечала, что на сегодня достаточно. Мне показалось, что облегчённо выдохнули оба – и Есенин, всё это время, будто мальчик, при разговоре матери с подругою, возившийся где-то рядом и никак не находивший места себе, и Дункан, явно уставшая рассказывать интимные подробности жизни своей. Закрыв за ними дверь своего номера и в который раз мысленно благодаря Кожебаткина за такую счастливую возможность, я принялась писать письмо родителям и отдельно – Майе с Алисой. Хотелось передать все подробности этого дня, все впечатления свои, и, лишь сильнее вникая во все них, я загрустила и подумала о том, что только сейчас, откинув от себя все дела журналистики и дневных забот, могу с действительностью признать, что всё ещё испытываю к Есенину чувства. Однако ночь эта не дала мне уйти в депрессию.
___________________________________________________________________________
* Представление окончено (итал.)
** Гениально! (фр.)
XI. Скандалист в Европе
Стоило мне закончить писать письма родителям и подругам, я собралась было погасить свечу, когда раздался громкий, практически оглушительный стук в дверь – я даже удивилась, как стучавший не выломал дверь, но после вспомнила, что мы всё-таки в Германии, где всё славится прочностью и стойкостью. Каково же было моё изумление, когда я обнаружила за ней Сергея!
- Простите, Вика, - заговорщически прошептал он, влетая ко мне в номер, будто к себе домой. Я заметила, что он, при всём при том, что-то прижимает к груди своей. Убедившись, что в коридоре больше никого нет кроме него, я заперла дверь. Не дав моему изумлению выразиться в слова – преимущественно, вопросы, Есенин произнёс: - Ни об чём не спрашивайте, сейчас придёт Саша, мы всё объясним.
- Но ведь Александр Борисович отправился домой, - изумлялась я. – Да и в такой час… - я недоговорила, увидев, что этим чем - то, что яростно прижимал Есенин к себе, оказались бутылки. – Сергей, ведь вы бросили!
Он мотнул головою, сказав что-то невнятное, продолжая расставлять бутылки на подоконнике. В дверь снова постучали. Когда я открыла её, в номер вбежал Кусиков, даже не заметив меня. Они с Есениным принялись об чём-то негромко говорить, причём первый указывал на бутылки, второй – качал головою, точно что-то обдумывая. Их дружескую идиллию прервал мой громкий вопрос. Оба поэта обернулись с такими выражениями на лицах, как если бы видели меня впервые.
- Вика, простите нас ещё раз, - Сергей Александрович подошёл ко мне и легонько тронул за спину. Я вздрогнула, однако же, будто следуя какому-то странному наитию, не отстранилась. – Мы тихонечко посидим здесь, а после разойдёмся, нисколько вас не потревожив.
«Не потревожив?!» - мелькнула злая мысль в голове моей. Рука Есенина скользнула чуть ниже.
- Но ведь вы бросили, Сергей Александрович, - вновь обратилась я к поэту с укором, пытаясь теперь отстраниться.
- Конечно, конечно, - мгновенно закивал головою он. – Но иногда, знаете, бывает, находит, что… А Изадора о том совсем не ведает – и не надо ей.
Я перевела взгляд на Кусикова. Он долго и будто бы даже умоляюще глядел на меня, а после потупил взгляд своих карих глаз. Он был немногим выше Есенина, а потому смотрелись они теперь презабавно – как мальчишки, нарушившие запрет родителей и вернувшиеся с прогулок во дворе позже обыкновенного. Однако же мне было вовсе не до улыбок и шуток, да и усталость начинала давать о себе знать. По взгляду Саши я осознала, что что-то эти оба от меня скрывают, и всяческие мысли принялись терзать мою наполовину сонную голову.